пятам. Лина имела круг верных почитателей, эдаких рыцарей, поклонявшихся ей без всякой надежды на взаимность, обожая ее на расстоянии, и потому не имевших возможности разочароваться в своем идоле. Со временем они организовали нечто вроде «фанклуба Лины Фандотти», куда новички допускались с большой неохотой. Проверенные временем поклонники ревностно охраняли сердце Лины от посягательств новобранцев, тоже инфицированных любовью к ней.
Предметом отдельного разговора являлись волосы Лины, пышные, необыкновенного золотисто-оранжевого оттенка, «цвета опавшей листвы» (это сравнение принадлежало Эдику Дрейку, известному поэту, одному из старожилов «фанклуба»), а высокий лоб с задорными пружинками завитков делал ее похожей на салонных красавиц конца девятнадцатого века.
Словом, была в ней большущая «изюмина». Проглотить ее большинству мужчин оказывалось не под силу, она застревала в горле, мешая несчастным жертвам говорить, дышать, а затем и жить спокойно. Они таращили на богиню восторженные глаза и поминутно заикались.
Такое поклонение Лине льстило, и она не только не противилась, но искусно подогревала страсти в своем доморощенном клубе.
Муж относился к флирту жены с присущим ему мрачноватым юмором и, заметив рядом с ней очередного воздыхателя, интересовался:
— Ну как? Послушно проглотил наживку?
Лина морщилась и, изящно наклонив головку, картинно восклицала:
— Ты не представляешь, как мне все это надоело! Но что я могу поделать?
— Перестать морочить головы серьезным людям, — обычно следовал совет.
Приведя себя в порядок, Лина, вновь беззаботно напевая все того же злополучного «Соловья», направилась в кабинет. Там, на столе, заваленном бумагами, она отыскала список гостей и, устроившись с ногами в кресле, принялась в алфавитном порядке обзванивать приглашенных.
Банкет планировался грандиозный, поэтому празднество решили организовать не в городской квартире, а в Лесном, в большом загородном доме. Трогательно наморщив узкий лобик и неуверенно шевеля пухлыми розовыми губками, Лина старательно отмечала в списке тех, кого обзвонила накануне, и подсчитывала количество оставшихся. Последних оказалось около двадцати. Вздохнув, Лина взяла трубку…
И вдруг телефон громко зазвонил. От неожиданности она вздрогнула и чуть было не выронила трубку из рук. Опомнившись, торопливо сказала:
— Алло.
— Привет, дорогуша. Узнала? — раздался в трубке вроде как слышанный ею ранее голос.
— Что-то очень знакомое, но пока нет…
— Наталья… Погодина.
— Ой, Наташка, ты?! Ужасно рада тебя слышать. Ты получила приглашение?
— В том-то и дело, что получила. Потому и звоню. Суть в том, что не смогу я быть на вашем празднике жизни.
— Это еще почему? Не выдумывай! Я тебя два года не видела. Я и Вику пригласила. Наболтаемся всласть.
— Не могу я никак. Честно говоря, мне и одеть-то нечего. А в ваших кругах девушку в джинсах на босу ногу не поймут.
— Ну, милая, это не проблема. Приезжай чуток пораньше, мы тебя экипируем. Будешь, как Джулия Робертс. Комар носа не подточит. Я серьезно.
— Не хочу я так. Как бедная родственница. Не по-людски это. Ценю твою доброту, но не могу. Уж если в гости, то как положено. При хорошем костюме и настроении, да с достойным подарком имениннику. А у меня дилемма — или подарок, или костюм. Про настроение умолчу.
— Плевать я хотела на твою диалемму! И подарки не нужны. Приезжай. Лады?
— Линка, ты слова путаешь: дилемму и диадему. Следи за своим языком. Твой социальный статус теперь предполагает грамотную речь.
— Плевать мне на статус! Иные здесь такое плетут, что даже я по сравнению с ними интеллигенция в десятом колене. Короче, твои оправдания не принимаются. Жду тебя в пятницу, и никаких гвоздей. Целую. Пока, — и, не дав Наталье времени возразить, Лина отключилась. Задумчиво глядя перед собой, она некоторое время сидела молча, машинально наматывая на палец прядь рыжих волос, наконец встряхнулась, пожала плечами: — Одеть нечего! Придумает же такое, — фыркнула синьора Фандотти и принялась обзванивать остальных.
Лина была женщиной сугубо практической, и отвлеченные понятия, вроде чувства собственного достоинства, стыда и прочего в таком роде, не имели для нее ровным счетом никакого значения. Они казались ей устаревшими, архаичными, место им в классических романах прошлого века.
Из недр огромной квартиры послышался беззаботный детский смех. Значит, Барти проснулся, о чем свидетельствовали также жуткий грохот и визг, несущиеся из детской. Еще через пару минут на пороге кабинета появился чудный смуглый малыш с буйными рыжими кудрями, в которых торчало павлинье перо.
Увидев этот драгоценный аксессуар, купленный ею для собственной экипировки за баснословные деньги, Лина охнула и подскочила к сыну:
— Барти, отдай перо!
Мальчик лихо скакнул в сторону, не даваясь в руки.
— Мы в Питера Пена играем. Я — индеец!
— Отдай сейчас же перо! Я накажу тебя, разбойник! — кипятилась Лина, гоняясь за отпрыском по кабинету.
Барти ловко уворачивался, летая по комнате почище самого Питера Пена. Он возбужденно хохотал, потешаясь над неловкостью матери и, подпустив ее поближе, чертом отскакивал в сторону.
Конец игре положила Настя, возникшая на пороге в наполеоновской треуголке, роль которой исполняла обыкновенная диванная подушка.
— Отряд, стройсь! — громко скомандовала няня.
Барти остановился и послушно вытянулся в струнку. Лина поспешила выдернуть перо из копны его волос и на всякий случай спрятала руку за спину. Но Барти не обратил на это никакого внимания, он преданно смотрел в глаза Наполеона-Насти и ждал дальнейших приказаний.
— На завтрак в полевую кухню, марш! — гаркнула Настя и, трубя в сложенные рупором ладошки, промаршировала в столовую, чеканя шаг.
За ней прошествовал отряд в составе единственного индейца, откровенно говоря, метиса, но стоившего доброго десятка чистокровных краснокожих, Бартоломео Фандотти.
Глава третьяРодственники
В самолете было невыносимо душно. Видимо, плохо работали кондиционеры. Луиза Фандотти беспрестанно включала маленький вентилятор над головой, но слабая струйка воздуха не приносила облегчения. Паоло Фандотти, седовласый господин респектабельного вида с аккуратной испанской бородкой, безмятежно спал с открытым ртом. Жена завистливо посматривала на него — ей уснуть в дороге не удавалось никогда, даже в молодости. Она тогда частенько сопровождала мужа, известного в прошлом финансиста, в деловых поездках, и ни разу за их сорокалетнюю совместную жизнь ей в пути не удавалось расслабиться и спокойно заснуть. А сегодня, когда они с мужем летят в Москву на юбилей собственного сына, она волновалась вдвойне. Но вот Паоло — хоть бы что!
Как он глупо выглядит с открытым ртом! И вообще мужчины — настолько толстокожие существа! На все им наплевать! Вот летит в Россию… Это же все равно что в космос!
Предстоит встреча с чудесным мальчиком, их внуком, которого они до сих пор видели только на фотографиях, и хоть бы хны! Спит, будто его везут не за тридевять земель, а в соседний городишко на бридж. Еще эта несносная духота!
Луиза Фандотти поморщилась и достала из сумочки упаковку влажных салфеток, потом глянула в окно: кроме облаков, напомнивших синьоре пуховое одеяло из ее девичьего приданого, в иллюминаторе ничего не было видно. Фандотти вздохнула.
Приятный молодой человек в костюме стюарда объявил о том, что полет лайнера итальянской авиакомпании «Алиталия» Милан-Москва проходит на высоте двенадцать тысяч метров и что через несколько минут пассажирам бизнес-класса будут предложены легкий ланч и напитки.
Синьора Луиза тщательно протерла лицо и руки влажной салфеткой, критически оглядела свой костюм и нетерпеливо похлопала мужа по руке:
— Паоло, Паоло!
— Что?! Что такое? — всполошился синьор Фандотти, ошалело таращась на супругу.
— Если ты хочешь перекусить, то пора просыпаться, — ворчливо проговорила жена, заправляя салфетку за воротничок блузки.
— Я бы предпочел проспать до настоящего обеда, — ответил синьор Фандотти, зевая и потягиваясь.
— Ты имеешь в виду обед в Москве?
— Естественно. Неужели в самолете можно получить достойный обед?
— Я не уверена, что в Москве Лина предложит тебе что-нибудь путное.
— А я уверен. Не настолько же она бездарна, чтобы не суметь накормить свекра хорошим обедом хотя бы раз в жизни. — Синьор Паоло дразнил жену и получал от данного процесса немалое удовольствие.
— Это ты так думаешь. А если она сама никогда в жизни не пробовала хорошего обеда? Уверена, что даже заказ приличной закуски ей не под силу. — Синьора Луиза нервно поправила седые кудряшки над низким, покрытым сеткой глубоких морщин, лбом.
— Ты просто не любишь ее, — заметил муж, принимая поднос с сандвичами из рук стюардессы.
— Чисто мужские бредни! — парировала жена, также принимая пластиковый поднос с закуской и плотоядно улыбаясь при виде севрюжьей икры, бледно размазанной на ломтиках пшеничного хлеба.
— Неправда. Я терпеть не могу икру, а ты — жену Массимо, ведь так? Женская ревность — проблема, увы, не новая, — и он брезгливо покосился на жену, жадно слизывающую с хлеба черные икринки.
— Я бы удивилась, если бы мужчина сказал нечто тонкое.
— Ты хотела сказать не мужчина, а я?! — начал заводиться господин Фандотти, и его пухлое лицо побагровело. — Ты ненавидишь свою невестку, а отыгрываешься на мне. Луиза, ты необъективна!
— Я всю жизнь была объективна, терпела твой несносный характер, твою чересчур ответственную работу, твое равнодушие ко мне и твоих любовниц! Надоело! Теперь я хочу жить, ни под кого не подстраиваясь. Просто жить. Так, как мне хочется! Не оглядываясь ни на тебя, ни на родственников и знакомых. И, пожалуйста, дай мне поесть спокойно. Разбудила на свою голову. — Синьора Фандотти с раздражением стала распечатывать кубик с повидлом.
— О, мама миа! Видали, она меня завела, она не дает мне спокойно поесть, она подняла мне артериальное давление, и она же меня обвиняет! Нет, Луиза, придет день, когда я отброшу свою порядочность и разведусь с тобой. И пусть надо мной смеется весь квартал. Хоть на старости лет пожить по-человечески. — Господин Фандотти нервно встал с места и принялся протискиваться в хвост самолета, где располагался туалет. Его внушительный живот по пути снес парик одной престарелой пассажирки, но, взволнованный ссорой, синьор этого не заметил.