Кэй внезапно вспомнила палатку с уродцами на ярмарке в Тимониуме. Ей тогда было тринадцать, и она долго не могла собраться с духом, чтобы войти внутрь, но там не оказалось ничего страшного – всего лишь группа немного странных людей – толстых, татуированных, худых, огромных… Они просто сидели – и все. Шумайер верно подметил: ее желание встретиться с этой женщиной было слегка вуайеристичным: лишь бы увидеть ее – и все. Но женщина разговаривала с ней, увлекая ее, словно Салливан знала или должна была знать о ней все. Кэй уже не раз приходилось работать с подобными людьми. Людьми с историей, как она называла их, словно те были какими-то знаменитостями и каждый момент их жизни был запечатлен в таблоидах и телешоу.
Но эта женщина, казалось, видела соцработницу насквозь, что весьма сильно отличало ее от предыдущих эгоцентричных клиентов.
– Вы местная? – спросила Джейн Доу.
– Да, я родилась и выросла в северо-западном Балтиморе.
– А лет вам сколько? Сорок пять?
Ай, это было больно! Кэй уже привыкла к своему отражению, которое она видела в зеркале и магазинных витринах, и оно ей даже нравилось. Но теперь ей пришлось представить, как она выглядит со стороны: низенькая, сутулая, а серые, до плеч, волосы старили ее, как ничто другое. По всем показателям она была в хорошей форме, но как-то сложно в случайной беседе мимоходом упомянуть об идеальном кровяном давлении, плотности костной ткани и уровне холестерина.
– Вообще-то тридцать девять, – ответила Салливан.
– Я назову вам имя.
– Ваше имя?
– Нет, и не надейтесь. Пока нет. Я назову вам имя…
– Я слушаю.
– Оно вам наверняка знакомо. Хотя, может, и нет. Зависит от того, как именно я его скажу. Есть одна девочка, она уже мертва, и никого этим, в общем-то, сейчас не удивишь. Ведь все эти годы люди верили, что она мертва. Но есть еще одна девочка, и она не мертва, но это уже сложнее объяснить.
– Так вы…
– Сестры Бетани. Пасхальные каникулы семьдесят пятого года.
– Бетани… хм… О-о! – Внезапно Кэй вспомнила.
Две сестры, которые пошли куда-то, – кажется, в кино или в торговый центр? Она видела фотографии – старшая с двумя хвостиками и младшая с косичками – и до сих пор помнила, как после их исчезновения город накрыла паника. Всех детей стали сгонять на собрания, где им показывали всякие фильмы типа «Мальчики, остерегайтесь» и «Девочки, остерегайтесь». Лишь через много лет Кэй поняла звучавшие в них скрытые предупреждения: «Сходив с двумя подозрительными мальчиками на вечеринку, Салли была обнаружена на обочине шоссе босиком и сильно потрепанная… Родители Джимми не стали обвинять сына в том, что он подружился с Грэгом и поехал с ним на рыбалку, но ясно дали понять, что дружба с мужчинами, которые намного старше тебя, неестественна… В последний раз ее видели, когда она садилась в машину незнакомца…»
Вокруг исчезновения сестер ходило много слухов. Поговаривали, что девочек видели в Джорджии, что у родителей требовали выкуп, а некоторые выдвигали предположения, что они стали жертвами оккультистов или каких-то неформалов. Все-таки всего за год до этого пропала Патти Хёрст. В семидесятых было совершено много похищений: жена одного богатого бизнесмена, которую вернули в обмен на сто тысяч долларов, что тогда казалось невероятно огромной суммой, дочь богатых родителей, похороненная в ящике с воздухоотводной трубкой… Но, насколько помнила Кэй, у семьи Бетани денег никогда не было, и чем дольше эта история оставалась без концовки, тем быстрее люди о ней забывали. Последний раз Салливан вспоминала о пропавших сестрах, наверное, когда ходила в кино в «Секьюрити-сквер» – как минимум десять лет назад. Предположительно оттуда девочки и исчезли – торговый центр «Секьюрити-сквер», относительно новый в те времена и что-то вроде города-призрака сегодня.
– Так, значит, вы и есть… – пробормотала соцрабоница.
– Найди мне адвоката, Кэй. Хорошего адвоката.
Глава 4
Инфанте не стал сворачивать на объездную, а поехал в больницу напрямик через город. Черт, центр Балтимора был просто великолепен! Кто бы мог подумать? Кевин почти пожалел, что не купил себе квартиру в городе десять лет назад – ну или что вообще не купил себе квартиру хоть где-нибудь. Сам он вырос в пригороде – в Массапекве, что неподалеку от Лонг-Айленда, – и поэтому питал слабость к второстепенным шоссе и скромным жилым массивам, таким как Парквиль, где он когда-то жил. «Айхопы», «Эплбис», «Таргет»[7], «Тойз-Ар-Ас», автозаправки, ремесленные магазины – вот так для него выглядел родной дом. Не то чтобы детектив хотел вернуться обратно, туда, где теперь практически невозможно прожить на зарплату полицейского, нет. Он хранил свою верность янки и на потеху коллегам частенько прикидывался эдаким дерзким ньюйоркцем. Но в глубине души Кевин знал, что этот город и эта работа были правильным выбором. Он успешно справлялся с ней и имел один из самых высоких процентов раскрываемости преступлений. «Балтиморский матерный – вот мой второй язык», – любил повторять Инфанте. Ленхард уговаривал его сдать экзамен на сержанта, но… люди всегда хотят, чтобы к их советам прислушивались, причем неважно, полезны они или нет. «Иди на пожарного, – говорил Кевину отец, – будешь потом работать на острове». А первая жена уговаривала: «Ну-у, давай посмотрим вместе «Закон и порядок». Она хотела, чтобы он смотрел ее любимые телешоу, чтобы ел ее любимую еду. Даже пробовала приучить его к «Роллин Рок» вместо «Бад»[8], и «Бушмиллс» вместо «Джеймисон»[9]. Создавалось впечатление, что она пыталась вернуться в прошлое и восполнить в нем какие-то пробелы. Таким образом она напоминала Инфанте о временах его учебы в старшей школе. Он сам решил, в какой колледж хотел поступить – Саффолк Комьюнити. Не высший эшелон, но это был единственный колледж, который его семья могла себе позволить. Они просто сообщили все как есть консультанту по профориентации, и тот выдал им буклетик с подробной информацией о поступлении. Таким образом, единственный вариант стал одновременно его личным выбором, а не чем-то навязанным.
До больницы он доехал всего за сорок минут, но этого оказалось недостаточно. Глория Бустаманте – самая стервозная из всех адвокатов, мужчин и женщин, геев и лесбиянок – уже была в холле здания.
Черт бы ее побрал!
– Ты выглядишь весьма удрученно, – заметила эта старая ящерица. – Забавно, раньше у меня как-то не было возможности использовать это слово в своей речи, но сейчас оно довольно уместно – удрученный. Ты похож на нахохлившегося воробья.
Она убрала с глаз челку – корни ее волос были абсолютно белыми, да и сквозь каштановую краску проглядывала седина. Бустаманте выглядела как всегда: красная помада, выступающая за контуры губ, блузка, на которой не хватало пуговицы, и туфли, в свое время купленные за бешеные деньги, но теперь поношенные и затертые на носках, словно она долго и упорно пинала что-то очень прочное. Наверное, задницу какого-нибудь детектива.
– Она тебя наняла? – спросил Кевин.
– Вроде как у нас есть договоренность, да.
– Так да или нет, Глория? Ты ее адвокат?
– Если она сможет оплатить мои услуги, то да. – Адвокат окинула полицейского взглядом. – А ты здесь из-за убийства, не так ли? Вряд ли тебя интересует авария.
– Мне плевать, что она сделала со своей машиной.
– Если она тебе что-нибудь расскажет насчет убийства, мы можем вообще забыть об этой аварии? По сути, в ней никто не виноват, она просто запаниковала…
– Черт возьми, Глория! Ты кем себя вообще вообразила? Гребаным Монти Холлом? Думаешь, я такой идиот? Любые наши с тобой договоренности требуют одобрения прокурора, и ты сама это прекрасно знаешь.
– Что ж, в таком случае она не будет с тобой сегодня разговаривать. Она очень устала, как-никак у нее травма головы. Не думаю, что стоит допускать к ней кого-либо, пока врачи не выяснят, повлияла ли травма на ее память.
– Они еще вчера провели обследование.
– Ей только залатали раны и заставили пройти психологический тест. Но я бы хотела еще получить консультацию эксперта, кого-нибудь из области нейрохирургии. Она ведь может даже не помнить самой аварии и не знать, что незаконно покинула место происшествия.
– Прибереги этот бред для заключительной речи в суде, Глория, и не выделывайся. Я должен узнать, о каком именно деле она хочет нам рассказать и в нашей ли оно юрисдикции.
– О, оно еще как в вашей юрисдикции, детектив! – При разговоре с мужчинами Бустаманте каждую фразу произносила с каким-то грязным подтекстом. Когда Инфанте впервые с ней познакомился, он подумал, что это такой способ защиты, попытка скрыть свою сексуальную ориентацию. Но Ленхард настаивал на мнении, что это высокоразвитое чувство иронии, способ потрепать мозги, которым профессиональные нервотрепы вроде Глории регулярно пользуются, чтобы не потерять хватку.
– Так я могу с ней поговорить? – попытался настоять на своем детектив.
– Об убийстве – да, об аварии – нет.
– Твою мать, Глория! Я занимаюсь расследованием убийств. Мне глубоко наплевать, что она помяла крыло чужой машины, пока ехала по шоссе. Хотя подожди – может, она сделала это специально? Может, хотела убить тех, кто был во второй машине? Черт, да у меня просто везуха поперла, и теперь я раскрою целых два дела зараз!
Кевин щелкнул пальцами.
Адвокат окинула его скучающим взглядом.
– Не отбирай хлеб у своего сержанта. Это же он у нас юморист. А ты просто славный парень.
Женщина в больничной палате лежала в своей постели, плотно сомкнув глаза, как ребенок, который делает вид, что ничего не знает и ни в чем не виноват. Солнечный луч, проникавший в комнату сквозь занавески, освещал лишь половину ее лица и одну руку, покрытую легким пушком. Весь ее вид говорил о бесконечной утомленности. Она на секунду приоткрыла глаза и затем снова закрыла их.