Когда наконец крик оборвался, в воздухе разлилась благодать, наполненная звуками ночного леса. Свежий ветер шевелил листья и ветви, о чем-то ворчал барсук, временами вскрикивали мелкие зверушки и птахи, попавшие в лапы хищников.
По замку Дувра стремительно шагал старик, в мгновение ока забывший о ревматизме. Огромный холодный замок был наполнен пугающими звуками. Несмотря на быструю ходьбу, старик замерз — от испуга. Судебный пристав вел его к человеку, державшему в страхе всю страну.
Они шли по каменным коридорам мимо открытых дверей, из которых лились свет и тепло, доносились болтовня и звуки виолы; и мимо закрытых, за которыми старику мерещились непристойные сцены.
Замковые слуги прятались по углам, чтобы их не смели с пути. За двумя мужчинами оставались опрокинутые подносы, разбитые ночные горшки, то и дело слышались сдавленные крики боли.
Последний виток каменной лестницы — и они оказались в длинной галерее, ближний конец которой занимали выстроившиеся вдоль стен конторки. В центре стоял массивный стол, крытый зеленым сукном. Его поверхность была разделена на квадраты, а на них высились стопки фишек разной высоты. Десятка три чиновников корпели в галерее, наполняя воздух скрипом перьев и шуршанием пергамента. Костяшки счетов скользили по проволоке, со стуком ударяясь друг о друга, и казалось, что в галерее трудились усердные сверчки.
В помещении бездельничал только один человек — он сидел на подоконнике.
— Аарон из Линкольна, ваше величество, — объявил посыльный.
Старик опустился на распухшее колено, коснулся лба пальцами правой руки и, протянув руку ладонью вверх, замер в позе покорности, склонившись перед сидевшим на подоконнике человеком.
— Ты знаешь, что это такое?
С трудом повернувшись, Аарон посмотрел через плечо на большой стол и промолчал. Безусловно, он знал, но Генрих Второй задал риторический вопрос.
— Это не бильярдный стол, — произнес король, — а моя казна. Квадраты — графства Англии, а фишки на них показывают, какой доход они должны приносить. Встань.
Он поднялся, подвел старика к столу и указал на один из квадратов.
— Это Кембриджшир. — Король повернулся к Аарону. — Зная твою финансовую хватку, хочу спросить: здесь достаточное количество фишек?
— Не совсем, ваше величество.
— Правильно, — согласился Генрих. — Прибыльное графство Кембриджшир. Обычно прибыльное. Несколько унылое, но производит значительное количество зерна, мяса, рыбы и хорошо платит казне. Многочисленное еврейское население не скупится на налоги. Обычно. По-твоему, фишки на этом квадрате верно отражают благосостояние графства?
Старик промолчал.
— А почему? — вопросил Генрих.
Аарон с трудом заговорил:
— Полагаю, из-за детей, ваше величество. Смерть детей — всегда горестное событие…
— Действительно горестное. — Генрих уселся на край стола и поболтал ногами. — А когда оно начинает влиять на хозяйство, то становится разрушительным. Крестьяне Кембриджа бунтуют, а евреи… где они?
— Прячутся в замке, милорд.
— А что им остается делать, — согласился Генрих. — Конечно, прячутся. В моем замке. Едят мой хлеб за мой счет и тут же испражняются, потому что слишком напуганы. И все это говорит о том, что они не приносят мне дохода, Аарон.
— К сожалению, милорд.
— А мятежные крестьяне сожгли восточную башню замка, в которой хранились долговые расписки, полученные евреями. Значит, и мной. Народ уверен, что евреи истязают и убивают их детей.
Впервые в душе измученного мрачными предчувствиями старика промелькнула надежда.
— Но вы так не считаете, милорд?
— Не считаю чего?
— Вы же не думаете, что детей убили евреи?
— Я не знаю, Аарон, — вкрадчиво произнес король. Не сводя глаз с лица старика, он поднял руку. Подбежал клерк и вложил в королевскую ладонь пергамент. — Вот отчет некоего Роже Эктонского, который утверждает, что это ваша обычная практика. По его словам, каждую Пасху евреи истязают до смерти как минимум одного христианского ребенка, помещая его в бочку, изнутри утыканную гвоздями. — Король заглянул в донесение. — Ребенка сажают в бочку, закрывают ее, и гвозди входят в плоть несчастного. Потом изверги собирают капающую кровь в посудину, чтобы приготовить тесто для опресноков. — Генрих сверился с пергаментом. — Неприятно, Аарон. — Он снова посмотрел в отчет. — А в ходе истязаний вы громко смеетесь.
— Вы знаете, что это неправда, милорд.
Король обратил на слова старика не больше внимания, чем на щелканье счетов.
— Но с этой Пасхи, Аарон, с этой Пасхи вы их начали распинать. Блаженный Роже Эктонский пишет, что найдено тело распятого ребенка — как его имя?
— Петр из Трампингтона, милорд, — подсказал клерк.
— Итак, Петра из Трампингтона распяли. Та же судьба, вероятно, постигла еще двух пропавших детей. Распятие, Аарон. — Король произнес могущественное и страшное слово негромко, но оно понеслось по холодной галерее, набирая силу. — И уже раздаются голоса, предлагающие причислить маленького Петра к лику святых, словно их у нас не хватает. Двое детей пропали, и одно обескровленное, изуродованное тело обнаружено в моих владениях. Не слишком ли много для теста, Аарон?
Генрих соскочил со стола и зашагал по галерее. Старик последовал за ним, оставляя за спиной стрекотание сверчков. Король вытащил из-под подоконника табурет и ногой подвинул еще один Аарону.
— Садись.
В этом конце галереи было спокойнее. Через незастекленное окно поступал сырой горький воздух, и вскоре старик начал дрожать. Из них двоих Аарон был одет богаче. Генрих Второй одевался как не привыкший к аккуратности охотник. Придворные дамы мазали волосы цветочными маслами, чтобы от них приятно пахло. От Генриха же несло потом и лошадьми. У него были грубые руки, а коротко стриженные рыжие волосы делали голову похожей на пушечное ядро. Но вряд ли кто-то не узнает в нем короля, правителя державы, раскинувшейся от Шотландии до Пиренеев.
Аарон мог бы полюбить Генриха, если бы тот не был столь ужасающе непредсказуем. Когда король приходил в ярость, он рвал и метал, и вокруг летели головы.
— Бог ненавидит вас, евреев, Аарон, — произнес Генрих. — Вы убили Его Сына.
Старик закрыл глаза и ждал.
— Бог ненавидит и меня.
Аарон открыл глаза.
Вопль короля, подобный реву трубы, заполнил галерею:
— Боже милосердный, прости несчастного, полного раскаяния короля! Ты знаешь, как боролся против меня Фома Бекет, как выступал против моих начинаний, и я в гневе призывал погибель на его голову. Я согрешил, потому что рыцари неправильно поняли мой гнев и убили Бекета, рассчитывая на признательность. И за это прегрешение Ты справедливо отвратил свой лик от меня. Я червь, каюсь, моя вина, моя вина, моя вина… Я корчусь под бременем Твоего гнева, а архиепископ Фома пребывает в лучах Твоей славы и сидит по правую руку Твоего Милосердного Сына, Иисуса Христа.
Лица клерков повернулись к королю. Счеты замолкли, перья зависли над пергаментами.
Генрих прекратил бить себя в грудь и с расстановкой сказал:
— Но я надеюсь, Господь сочтет его большой занозой в заднице, какой Фома был и для меня. — Король подался вперед, протянул руку и пальцем мягко подцепил нижнюю челюсть Аарона, поднимая голову старика. — В тот момент, когда эти ублюдки зарубили Бекета, я сделался уязвимым. Церковь алчет возмездия, она жаждет получить мою печень, горячую и дымящуюся. Также она жаждет — и всегда жаждала — изгнания вас, евреев, из христианского мира.
Клерки вернулись к работе.
Король помахал документом перед лицом старика:
— Вот петиция, Аарон, требующая изгнания евреев из моих владений. В настоящий момент юродивый из Эктона готовит ее копию, пусть черти оторвут ему яйца! Возможно, она уже на пути к папе. Убитый в Кембридже ребенок плюс двое пропавших — повод для того, чтобы требовать изгнания твоего народа, и теперь, когда Бекет мертв, я ничего не могу поделать. Если попробую сопротивляться, его святейшество отлучит меня от церкви и наложит на королевство интердикт. Ты знаешь, что это значит? Погружение в беспросветную тьму. Нельзя крестить детей, заключать браки, хоронить умерших без разрешения церкви. Любой выскочка в испачканных дерьмом штанах может подвергнуть сомнению мое право на власть.
Генрих встал, прошелся, задержался у стены и поправил завернувшийся от порыва ветра гобелен. Спросил через плечо:
— Разве я не хороший король, Аарон?
— Лучший, милорд. — Правдивый ответ.
— Разве я не был добр к евреям?
— Были, милорд. На самом деле. — И это правда. С помощью податей Генрих доил евреев, как хороший фермер — коров. Но ни один монарх не был с ними так справедлив, и нигде евреи не чувствовали себя настолько безопасно. Из Франции, Испании, Руси и стран, в которые вторглись крестоносцы, они ехали в Англию Плантагенетов, где получали привилегии и наслаждались спокойной жизнью.
«Куда же нам податься? — думал Аарон. — О Боже, не дай нам снова попасть к дикарям! Если не получим Земли обетованной, то позволь по крайней мере жить при этом короле, который оберегает и защищает нас».
Генрих покивал.
— Ростовщичество — порицаемый церковью грех, который грязнит христианские души. Оставь его евреям. Конечно, церковь сама занимает у тебя… Сколько храмов ты построил на собственные деньги?
— В Линкольне. — Аарон принялся загибать дрожавшие, изуродованные артритом пальцы. — В Петрборо церковь Святого Альбана, затем не менее девяти цистерцианских аббатств, потом…
— Да-да. Седьмая часть моих ежегодных доходов поступает от евреев. А церковь требует, чтобы я от вас избавился. — Снова по галерее раскатился яростный рев анжуйца. — Разве я не установил в этом королевстве мир, какого раньше не знали?! О Господи, разве они понимают, какой ценой достигнуто благополучие?
У самых нервных клерков перья попадали из рук.
— Вы добились этого, милорд, — подтвердил Аарон.
— Но не молитвой и постом, вот что я тебе скажу. — Генрих снова успокоился. — Мне нужны деньги на содержание армии, на плату судьям, на подавление мятежей и, черт побери, на прихоти моей супруги. Мир — это деньги, Аарон, а деньги — мир. — Король взял старика за грудки и потянул к себе. — Кто убивает этих детей?