— Нечего барахтаться, Стэн! — воскликнул он. — Полезайте, полезайте! Эй, Чури!
Чури наклонился к ним сверху, меж тем как от горящей веревки по всей комнате колыхались чудовищные тени. Старик схватил Гиббса своими сильными руками и втащил его на край скалы.
В ту минуту как Чури наклонился к Гиббсу, гуннамуны осторожно подкрались к Мильну сзади. Один схватил его за руку в тот миг как он обернулся, и Мильн быстро ударил его по боку. Другой хотел схватить его за ноги. Обезьяны так и кишели кругом него. Пока Мильн стоял к ним лицом, они не осмеливались прыгнуть на него, но стоило ему повернуться, чтобы они в ту же секунду кинулись на него. При свете пылавшей веревки он хорошо видел серых гуннамунов, сидевших на корточках и злобно смотревших на него. Опять он закричал на них по-туземному, но они только зарычали в ответ. Он на одну секунду оглянулся, и тотчас же ему пришлось оттолкнуть от себя ногами обезьяну, которая успела прыгнуть на него даже в этот краткий миг.
Сверху донесся голос Чури:
— Приготовьтесь, саиб. Сейчас я брошу в них огонь, они испугаются. Обертывайтесь тогда и прыгайте скорее кверху, а мы подхватим вас.
Пылающий огонь описал в воздухе дугу и упал посреди стаи гуннамунов. Они залопотали, боязливо взвизгивая, а Мильн быстро обернулся, присел и прыгнул, подняв кверху руки. Чури с Гиббсом наклонились над краем скалы и схватили его за кисти рук, упершись ногами в скалу, чтобы его тяжесть не перевесила их.
Спустя миг он вскарабкался к ним наверх. Внизу промасленная веревка, свернувшаяся при падении в кольцо, пылала точно костер, и испуганные гуннамуны разбежались все до единого и вскарабкались как можно дальше от нее.
— Пойдемте скорее, саибы, — сказал Чури.
Мильн только тут увидел, что Томпсон находился в глубоком обмороке, обессиленный всем происшедшим с ним. Чури взял его на руки, как ребенка, и все трое быстро добежали вниз, вдоль подземной галлереи.
ОБЕЗЬЯНА ШАРМАНЩИКА
Стояла невыносимо душная августовская ночь, когда небо не только не давало той прохлады, которую как бы обещала его темная синева, но само дышало на землю раскаленным воздухом. По временам на нем яркими сполохами вспыхивала молния. А на улицах нью-йоркского Ист-Энда в ответ вспыхивали другие молнии — искры от пробегающих поездов и трамваев.
Дом, где жил Иосиф Мэрсум, портной, работавший на один из магазинов готового платья, стоял у самого Нового моста. Гигантский виадук, перекинутый в этом месте и врезавшийся в каменные громады домов, только на метр-полтора не коснулся пятиэтажного дома, где жил портной с женой и ребенком. Но карниз дома навис над самым виадуком.
Вся крыша дома в эту душную ночь была покрыта матрацами, а на матрацах лежали люди. На балконе третьего этажа спал человек, в позе, выражавшей крайнее изнеможение. Это был здоровый мужчина с темными кудрявыми волосами и черными усами. В одном его ухе блестела золотая серьга в виде колечка. Рядом с ним лежало свернувшись какое-то темное существо, напоминавшее собаку.
Но когда этот клубок развернулся, потягиваясь, то оказался большой обезьяной. На шее ее блестел ошейник с длинной цепью. То была Минта, верная помощница и друг итальянца Сандро Прелли, по профессии шарманщика, того самого, который теперь лежал вытянувшись рядом с ней.
Сверху, как раз над балконом, раздался крик ребенка. Пронзительный, тонкий голосок жалобно разносился в горячем воздухе.
Минта подняла голову, ее зоркие глаза сверкнули, она вытянулась во весь рост, подняв хвост. Для своей породы обезьяна была необыкновенно велика и сильна. Доносившийся сверху крик был знаком Мните. Она хорошо знала его, и сердце ее отозвалось на призыв. В одну минуту она взобралась по трубе на следующий этаж, волоча за собой звеневшую цепь, и исчезла за карнизом крыши.
Крыша представляла собой одну обширную спальню — везде виднелись человеческие фигуры, прикрытые белыми простынями. Минта ловко пробралась в угол, где спала женщина с ребенком — жена портного Мэрсума. Она улыбнулась при приближении обезьяны. Минта и ребенок давно были друзьями. Обезьяна присела на корточки, протянула свою темную лапу и дотронулась до ребенка. Малютка сейчас же перестал плакать и начал улыбаться, смотря на свою мохнатую приятельницу. Минта, покачиваясь из стороны в сторону, стала поглаживать гладкое тельце ребенка. Мать, изнуренная и бледная, задремала, откинувшись на подушку, успокоенная тем, что ребенок развеселился.
Вдруг обезьяна чихнула, а ребенок слегка закашлялся. Мэрсум очнулась от дремоты. Приподнялись и другие спавшие. Все задыхались. Что такое? Неужели стало еще жарче? Отчего это в душном воздухе вдруг запахло гарью?
Снизу донеслись шум и крики. Несколько обезумевших мужчин и женщин выбежали через двери на крышу. Между ними был и худой, истощенный Иосиф Мэрсум, полураздетый, без шляпы, в туфлях на босу ногу.
— Пожар! Пожар!
Из-под крыши дома вырвался пламенный язык и осветил соседнюю стену. Люди в ужасе, обезумев, метались по крыше, отыскивая дверь, чтобы броситься на лестницу.
— Сара, пойдем! — кричал Мэрсум жене. — Помоги вынести мать. Ребенок полежит здесь. Я сейчас приду за ним.
Но мать схватила ребенка.
— Нет, нет, я его возьму с собой!
— Говорю тебе, здесь не так опасно. Я приду за ним.
— Нет, нет, я его возьму! — повторила мать.
Отец вырвал ребенка из рук жены и положил его обратно на матрац.
Минта уселась рядом, обхватив мальчика рукой чисто материнским жестом, словно собираясь защищать его.
Муж и жена спустились вниз, чтобы вынести параличную мать Мэрсума из их квартиры в третьем этаже. Все площадки и лестницы были битком набиты жильцами, нагруженными вещами, и прошло немало времени, прежде чем Мэрсумам удалось вынести больную старуху на улицу.
Тогда портной бросился обратно. Но на лестнице ему в лицо пахнуло едким дымом, и, задыхаясь, спотыкаясь, ничего не видя, он повернул назад.
— Мальчик мой! Где мой мальчик?! — кричала мать и бросилась было в дом.
Но пожарные в касках заступили ей дорогу. Дом представлял собой как бы клетку, где с ревом бушевал огонь, вырываясь через все окна. Жар был невыносим. Струи воды из пожарных рукавов шипели, как кипящее масло. Толпа отскакивала с обожженными лицами и опаленными волосами. Зарево ярко освещало высокие гранитные устои и стальные части огромного моста. Где-то с глухим шумом рухнул пол, и миллионы искр полетели в небо, которое, казалось, колебалось вместе с нагретым воздухом. Наконец провалилась крыша, и скоро все пятиэтажное здание стояло темной, дымящейся под звездным небом развалиной.
Жена Мэрсума лежала у основания одного из гранитных устоев виадука, опираясь головой о колени соседки. Она продолжала однообразным глухим голосом звать сына. Рядом с ней сидела мать Мэрсума, грузная женщина, бессмысленно качавшая огромной головой с маленькой косичкой. Мэрсум с осунувшимся бледным лицом стоял рядом с ними на коленях…
Сандро Прелли удалось спасти свою шарманку, но он ходил с грустным видом, отыскивая обезьяну. Минта и ребенок исчезли. Один молодой репортер уже успел написать трогательный рассказ, как ребенок и обезьяна погибли в пламени пожара.
Ночь проходила. Поезда и вагоны появлялись на мосту реже. В ранние утренние часы как будто свежий ветерок всколыхнул раскаленный воздух, и на рассвете в душных улицах можно было вздохнуть. В сероватых предрассветных сумерках началось утреннее движение, как вдруг над мостом раздался громкий, пронзительный крик.
Погорельцы, искавшие убежища под мостом, видели, что народ бежит, подняв головы, в том направлении, откуда раздался этот крик.
Иосиф Мэрсум пошел за остальными механически — он был близок к сумасшествию. Сара продолжала лежать рядом с тупо улыбавшейся матерью и смотрела перед собой, ничего не сознавая. Она машинально следила за мужем, как он подошел к мосту, как вслед за другими поднял лицо, на которое упал холодный утренний отсвет… И внезапно лицо его преобразилось — на нем отразились удивление, радость, страх.
Мэрсум бросился к женщинам с криком:
— Сара! Мать! Наш мальчик жив!
Молодая женщина сразу опомнилась. Она вскочила, как будто ее подбросила пружина.
— Где?! Где?! — кричала она.
Мэрсум схватил жену за руку и повел… только не туда, где стоял за минуту перед тем, но к ступеням, ведшим на мост. Здесь, выйдя на площадку. Мэрсум показал высоко в воздух.
— Смотри. Видишь, наверху фермы?
Высоко на парапете моста виднелась темная фигурка обезьяны, державшей в руках ребенка…
Высоко на парапете одного из громадных устоев, поддерживающих стальные канаты, на которых висит огромный мост, виднелась темная фигурка, державшая в объятиях белую фигурку, еще меньшую ростом.
То были обезьяна Сандро Прелли и унесенный ею ребенок.
Минта сидела не шевелясь у самого края карниза, зацепившись за него пальцем задней ноги, и, как мать, прижимала ребенка к груди.
Беленькое полуголое тельце ребенка не шевелилось.
Саре показалось, что ледяные пальцы сдавили ее сердце. Ребенка уже нет в живых. Крик замер у нее в горле и перешел в глухое рыдание.
На мосту и на набережной стали собираться люди. Изо всех окон высовывались головы. Неясный ропот ужаса пронесся по толпе. Темные стены устоев моста поднимались совершенно отвесно над толсто скрученным стальным канатом. Минта с крыши горевшего дома соскользнула на этот канат и по нему поднялась на вершину каменного устоя, где сидела теперь, прижимая к себе крошечное существо.
В толпе строили десятки планов спасения ребенка. Один молодой солдат предложил взобраться до парапета и принести ребенка. Он начал взбираться по толстому канату, держась за него руками и ногами.