— Да, знаете, окропишь мертвой водой-то, оно лежит такое миленькое, тихонькое… Правильное.
— Знаю-знаю. Оттого и говорю с вами опасливо. Хоть я и старенький, пожил, слава богу, но хочется, чтобы уж не так скоро мне глаза мёртвой водой сбрызнули. Вы говорите, как смертельный Олле Лукойе.
— Старенький в двадцать лет? Быстро у вас течёт время в Поднебесной. Не желаете, значит, духовно возрождаться? Ладно, вычеркиваем из списка.
— Да уж. Я как-нибудь отдельно. Мы с вами лучше о погоде.
— Вы прямо как та женщина на кладбище, что мертвецов боялась. Чего нас бояться?
— А может… Э… Напиться и уснуть, уснуть и видеть сны?..
— Подождите, я подготовлюсь и отвечу. Коротенько, буквально листах на пяти с цитатами и ссылками. Сейчас, только воду вскипячу.
Обходчик в этот момент вспомнил, как говорил о смерти его отец.
А говорил он так: «В детстве меня окружал мир, в котором всё было кодифицировано — например, кто и как может умереть. При каких обстоятельствах и от чего.
Был общий стиль во всём, даже в смерти. Незнание этого стиля делало человека убогим, эта ущербность была сразу видна — вроде неумения настоящим гражданином различать звёзды на погонах. Ты вот знаешь, что такое «различать звёзды на прогонах»? Сейчас и погон-то нет.
Ну а то, сынок, что правители страны не умирали, делали бессмертие реальным».
Тогда смерть удивляла. «А после эпидемии, — подумал Обходчик, — смерть перестала удивлять кого угодно».
— Как раз одиночество смерти мне отнюдь не неприятно, — сказал Старик. — Смерть отвратительна в людской суете, в вымученных массовых ритуалах и придуманной скорби чужих людей. Но теперь нам легко избежать всего этого.
— Это вы говорите про посмертие, — возражал Доктор. — А я — про процесс умирания. Тут есть тонкая филологическая грань объяснений — не говоря уж о таинстве цинической смерти. И то, что человек испытывает это один — великое благо.
— Всё может быть, — соглашался Старик. — Мне это кажется неприятным, вам — радостным. Люди — разные. Это, кстати, тоже одна из вещей, которую многие не хотят понимать.
— Нет, я про то и про другое, — настаивал Доктор. — Отвратительно медленное умирание среди людей.
— И снова не про то. Всё равно в какой-то момент, в сам момент перехода, человек остается абсолютно один, потому что это переживание он не может ни с кем разделить. Он получает опыт, которого нет ни у кого из окружающих. И он совершенно одинок в этом.
Обходчик решил не вмешиваться — вмешаться в таком разговоре значило бы раскрыться.
Именно тогда все молчаливо согласились, что исчезать они будут порознь.
Обходчику казалось, что они, стуча по клавишам, будто кидаются мячиком друг в друга — была в детстве такая игра. Надо было как можно дольше не давать мячу касаться земли, продолжая подбрасывать его вверх.
Он всегда путался в этих разговорах, часть которых ему казалась продолжением разговоров вчерашних или разговоров месячной давности.
Он всмотрелся в экран, после того как заставил себя забыть о смерти.
Но собеседники уже говорили о нём самом.
— Вот возьмём нашего Обходчика. Он явно незамысловатый, но хороший человек, — продолжил какую-то мысль Доктор.
Старик ответил:
— Вы знаете, вы пропустили у меня только одну фразу — там начиналось с «Человек, которому вы доверяете…». Вот, скажем, Близнецы, которых ни вы, ни я никогда не видели — мне ужасно не нравится, когда они топают на кого-то ногами (виртуально, конечно), но при этом я с некоторым доверием отношусь к их суждениям. А к вам у меня доверия меньше. Про вас мне никто не сказал, что вы — хороший человек, по крайней мере, пока. Мне доступны только результаты вашей работы.
— Я не доверяю никому. Наверное, никому, — напечатал Доктор.
— Вот видите. Поэтому ваше высказывание об Обходчике мне кажется немного бессмысленным.
— Бессмысленно то высказывание, которое лишено смысла. Это высказывание наполнено чистым смыслом: «Обходчике — хороший человек». Если вы, сиделец горных тибетских круч, не доверяете мне, то это высказывание недостоверное, но не бессмысленное.
— Нет, это не так. Оно именно бессмысленно — и не высказывание, если говорить уж совсем честно, потому что вклинено в рассуждение типа «Если А, то В».
Смысл, как говорят логики, — содержание знакового выражения. Здесь в рамках задачи содержания нет, потому что я мало что знаю о вас, о вашем понятии «хорошего»… Поэтому передо мной маячит что-то вроде знаменитой глокой куздры с бокрёнком, что придумали русские давным-давно.
Я помню, как между людьми в городах, по крайней мере до эпидемии, существовала конвенция — спрашиваешь о времени, тебе говорят некоторые цифры. Если я спрошу вас: «Сколько времени?» — а вы мне вместо «полтретьего» скажете: «Полчетвёртого» (у вас часы кривые, вы указали время в вашем подземном городе или вовсе у вас злой умысел), то я мог бы до этого подозревать вас в недостоверности. А так это именно бессмысленно, да.
Это азбучный пример логики — скажем выражение «Целое число n является простым» не может считаться высказыванием, поскольку нельзя сказать, истинное оно или ложное— оно включает в себя переменную (и называется пропозициональной переменной) — то есть принимает вид высказывания от её значения.
Резюмирую: то, что вы называете высказыванием, им не является. А философская категория «чистый смысл» мне тут непонятна. Смысла не наблюдаю.
— Н-ну и ладно, — примирительно проговорил с другого края планеты Доктор. — Зачем нам, агностикам, смысл.
— С пониманием, — подытожил Старик.
Но Обходчик этого уже не увидел — он заснул перед монитором, заснул давным-давно.
Месяц шёл за месяцем — зарядили дожди. Они с Ёжиком то и дело придумывали каверзные вопросы своим собеседникам и обсуждали, уединившись в правой половине экрана, результат. Убежище любовников нового времени было не в потайных комнатах, не в тёмном коридоре или среди леса — Обходчик и Ёжик прятались на пространстве, не больше двух ладоней.
Они то и дело спотыкались о фантастическую мысль. Да, единственным способом по-настоящему доказать друг другу свою реальность можно было только встречей.
Реальность остальных их уже не интересовала, но даже между Ёжиком и Обходчиком лежала зима и тысячи километров неизвестности.
Когда месяц разлуки подходил к концу, сработал сигнал тревоги.
Обходчик рванулся к замигавшим мониторам (упал и покатился, не разбившись, стакан; керамическая тарелка упала и, наоборот, разбилась) — тонкий, тревожный звук пел в консервной банке динамика.
Это значило, что чужой пересёк периметр.
Чужой мог быть сумасшедшим роботом охраны — иногда они сбивались с дороги, реагировали на движущуюся цель, но быстро превращались в груду металла, напоровшись на мину.
Роботов придумали давным-давно, они ползали вокруг Кабеля, чтобы отгонять врага — сначала диверсантов с юга, потом — террористов, а потом, потеряв цель существования — нападали на животных.
Через камеры дальнего наблюдения Обходчик как-то видел, как робот, тщательно избегая минных полей, загнал кабана к обрыву. А загнав, остановился и деловито порезал кабана боевым лазером на аккуратные тонкие ломти, как колбасу. Потом аккуратно разложил куски в ряд — и уехал.
Последний раз Обходчик видел такого робота года два назад. Тогда Обходчик устроил охоту за этим роботом, гонялся за ним полдня, но так и не сумел взять его целым.
Робот предпочёл взрыв аккумуляторных батарей плену.
Это было разумно — ведь его делали так, чтобы он никогда не приехал на своих резиновых, мягких и ласковых к дёрну, экологических гусеницах, чтобы убивать своих и резать раскалённым лазером обшивку Кабеля.
Тогда Обходчик сильно расстроился и рассказывал своим Собеседникам о роботе-самоубийце с печалью.
Но роботы перевелись — так что, скорее всего, это была стая волков, двигающаяся с хорошей скоростью. Роботы чуяли мины, и никогда не подходили к станции — а красный кружок на экране пересёк периметр и медленно двигался к запретной зоне.
Прихватив ружьё (память о временах эпидемии, когда палили в воздух по любой птице, подлетающей к жилью), Обходчик вышел в снежную белизну.
Мороз отпустил, и он не стал даже застёгивать куртку.
Редкие снежинки, казалось, висели в воздухе — он поймал одну, пересчитал лучи, исчезающие на ладони.
Нарушение периметра было совсем близко. Скоро Обходчик увидел приближающуюся точку, она была на гребне холма и только начала спускаться в долину.
Нет, это был не робот — слишком быстро, странный цвет.
Снег ещё не повалил по-настоящему, и Обходчик успел увидеть, как по склону к нему катится древний снегоход розового цвета.
И в этот момент он пересёк границу минных полей.
Резко хлопнуло, затем хлопнуло ещё раз, и перед Обходчиком, как на экране, встал столб огня — небольшой, но удивительно прямой в безветрии.
Пламя почернело, свернулось в клубок и сменилось чёрным масляным дымом.
Обходчик повернулся и на негнущихся ногах пошёл обратно.
Связь заработала через два дня. Вторым письмом было сообщение от неё.
Ёжик решилась приехать. В каком-то уцелевшем гараже она нашла исправный снегоход — «ты представляешь, вместо розового «Кадиллака» у меня будет розовый снегоход!», — запас батарей в этом транспорте кончался, и нужно было торопиться в путь.
Принцесса ехала к своему рыцарю — история перед своим концом кусала себя за хвост.
Обходчик прошёлся по дому и снова сел к экрану.
Собеседники снова расположились в привычном порядке — Старик, Близнецы, Доктор и — Ёжик. Ёжик по-прежнему сидела посреди прибоя — только теперь загадочно молчала.
Все остальные заговорили наперебой.
— Однако, здравствуйте, — напечатал Обходчик привычно им в ответ.
— Доброго времени суток, — первым отозвался Доктор. — Как прожил этот месяц?
— Учил языки Южной Европы, — выстучал Обходчик и подумал про себя, что когда с ним что-нибудь случится, мир будет по-настоящему совершенным. Он будет законченный, как история, в которую уже нечего добавлять. Рано или поздно он, Обходчик, споткнётся на склоне, заболеет или просто иссохнет на своей кровати. Тогда эти четверо, состоящие из чужих фраз, будут так же обсуждать что-то, перетряхивать электронные библиотеки, меняться ссылками. И медленный стук Обходчика по стёртым западающим клавишам, по крайней мере, не будет тормозить этот мир.