— Правильно! — взрывается Оренбуркин, сдергивает с себя шапку, обнажая реденькие спутавшиеся волосы, и театрально машет рукой. — Правильно, Андрей Степанов! Ты, оказывается, вразумительный человек!
Паньшин с недоумением глядит на Денисова, на восторженного Оренбуркина, на сурового, замкнутого Баталова, недовольно качает головой, взмахивает багорцем, с силой бьет по бревну.
— Подожди, не все сказал, — обрывает Денисов Оренбуркина. — А я вас предупреждаю: в бригаде будет отвечать тот, кто допустит затор. Из своего заработка… Кто не согласен с этим, может хоть сегодня уходить с пикета. Не держу!
— Вот теперь будет правильно! — хохочет Серега и нахлобучивает онемевшему Оренбуркину шапку на глаза. — За твой счет будем сегодня лапы разбирать.
Минька с Гришей тоже смеются, глядя на Оренбуркина. Но молчит Баталов. Молчит и Лева, лишь ворочает белками глаз.
— И давайте условимся, — повышает голос Денисов, — кончать с разговорами, жаловаться на воду… Этот затор пусть будет первым и последним.
Он мельком взглядывает на притихшего Баталова, поправляет шапку, поднимает с земли рычаг и идет к Паньшину.
Сплавщики приступают к работе.
Работают они слаженно: раскатывают лапы, сбрасывают бревна в воду, выталкивают на струю, где поглубже, посильнее течение.
— Раз-два, взяли! Раз-два, взяли!
Бревна глухо стучат, падают с плеском в воду, раскалывая реку, летят от них во все стороны брызги. Над рекой, как суматошные чайки, носятся крики сплавщиков, отражаются от леса, от горных увалов, скатываются под крутые берега Каны.
Вот уже одна кучка бревен сброшена в воду, вторая… Солнце пробивается сквозь ветви, пускает по воде зайчиков, красит в желтый цвет бревна, песок, прибрежные кусты. Сплавщики рады солнцу, серебряной реке, доброму утру, еще звонче кричат, веселее налегают на рычаги. Уже сброшены, валяются на песке шапки, ватники, сплавщики работают в одних рубашках, не ощущая знобкого весеннего холодка.
Денисов видит, как маленький, цепкий Минька бросается в реку вслед за бревном. Он бросается в воду, как в драку. За ним, напружинив тело, выставив пикой багор, спешит Гриша. Оба мокрые, веселые, работают наперегонки.
Длинный, нескладный Серега Попов шумит больше всех, горячится, подает команды. Левина собачка носится вокруг него, заливается лаем.
— Не крутись под ногами! Наступлю на хвост! — кричит Серега, подхватывает конец бревна и с выдохом бросает в реку.
Лева Гусев — кудлатый, толстощекий Лева вдохновенно работает, басовито гремит:
— Жмем, братцы!
Когда бревно падает в воду, Лева радуется этому, смеется, кричит на всю реку:
— Пошла!
Чаще, чем на других, Денисов посматривает на Семена Баталова. Тот работает в полную силу, у него деловитое выражение лица. Нет и тени неловкости или замешательства в поведении Баталова, будто не было вчерашнего спора, не было сегодняшнего строгого предупреждения начальника пикета.
Но вот разобрана последняя лапа, сплавщики смотрят на берег, усыпанный желтой сосновой корой, на реку, где плывут бревна, и удовлетворенно переглядываются.
Паньшин тяжело разгибается, трогает поясницу рукой.
— Пойдет большая вода, тут надо постоять, последить, — говорит он Денисову. — А то не ровен час…
Сплавщики умываются, утираются подолами рубах. Серега Попов и Гриша с Минькой валятся на песок, сбрасывают сапоги, выливают из них грязную воду. Глядя на мокрых парней, Паньшин сочувственно произносит:
— Эх, теперь бы чайку… Для сугреву.
И тут, как будто в сказке, как будто по щучьему велению, по его хотению, меж деревьев появляется Степанида. Она идет по тропке, переваливается с боку на бок, согнувшись под коромыслом с тяжелой кладью.
Первым замечает стряпуху Серега Попов. Он радостно вопит:
— Ура-а! Тетке Степаниде физкульт-ура!
Сплавщики шумно встречают приход Степаниды. Минька с Гришей бегут ей навстречу, снимают с коромысла ведро с варевом, термос с чаем, корзинку с посудой.
Павел Оренбуркин, в предчувствии еды, отдыха, говорит назидательно Сереге:
— Не так, неправильно, парень. Тут не ура кричать, а наблаголепно, вот так.
И он поет дребезжащим фальцетом:
— Слава! Слава! Слава тебе, Степанидушка!
— Ай да Степанида Ивановна! — говорит ласково Маркел Данилович. — Надоумилась, молодица!
Степанида — розовая, сияющая, довольная встречей, смотрит смело, беззастенчиво на мужиков.
— Я такая, — говорит она. — Я бядовая!
— Оказывается, гуляш сегодня, — объявляет Серега, заглядывая в ведро.
— О! — выдыхают восторженно парни. — Качать ее! Качать!
Лева Гусев и Серега Попов подбегают к Степаниде, подхватывают ее, но щекотливая стряпуха отбивается от них, визжит на всю реку.
— Жениха я тебе желаю, Степанида, — говорит тенорком, покровительственно Оренбуркин. — Жениха желаю!.. Чай, в годах, а ни девка, ни баба. Замужем еще не была, все так прохлаждаешься.
— А что нам? Живем! — весело отвечает Степанида, стелет скатерть прямо на песок, выкладывает хлеб, ложки, берет поварешку в руки.
Все это время Денисов молчит, не вмешивается, радуется приходу стряпухи, веселой возне парней.
Молчит и Семен Баталов, стоит, курит.
Но вот он выбивает хлопком окурок, кладет мундштук в карман и подходит к Денисову. Тот настороженно следит за ним.
— Ты, похоже, обижаешься на меня за вчерашний разговор? — спрашивает Баталов. — Вижу, не подойдешь, не поговоришь… Может, в самом деле ждешь, что уйду из бригады?
Денисов хмурится, говорит сурово:
— Да, Баталов, лучше тебе уйти. Видишь, какая обстановка сложилась… какие разговоры.
Он хочет сказать, что начались сплетни, кое-кто пытается воспользоваться этим во вред делу. Но у него не поворачивается язык повторить все, что было вчера сказано Оренбуркиным.
— Напрасно обижаешься, — отвечает Баталов. — Это право каждого: вносить предложения, ставить вопросы. Ты можешь их не принять, но обижаться — это не по-партийному… А уйти с пикета я не могу, не хозяин себе: партком послал, партком и отзовет, когда будет надо… А насчет некоторых разговоров — не стоит на них обращать внимания. Надо выше их быть, Андрей.
Тут он придвигается вплотную к Денисову, осторожно снимает с его ватника приставшую хвоинку, поправляет выбившийся воротник рубахи. Денисов на миг теряется от такого неожиданного дружеского жеста.
— Давай будем работать, — говорит Баталов. — Работать по совести, в контакте. Друзья мы с тобой или нет?.. Что касается вопроса о заработках по такой воде, так это общий интерес, всей бригады. Я, как коммунист, не мог так оставить, не имел права, раз вопрос поднят.
— А кто его поднял? — насмешливо спрашивает Денисов. — Не ты ли?
— Ну хорошо, хорошо, — понимающе, предупредительно отвечает Баталов. — Если ты боишься поставить вопрос перед Пономаревым, не настаиваю, — я сам напишу в партком. Пусть разберутся.
— Тут и разбираться нечего, — не сдается Денисов. — Все и так ясно.
— А если решат положительно? Не из твоего кармана платить будут, чего ты противишься? Пусть люди зарабатывают.
— Ладно, пиши, переводи бумагу… Но я тебя предупреждаю, если ты снова пойдешь на поводу у Оренбуркина, я не посмотрю на то, что прислан парткомом, выгоню к чертовой матери!
— Согласен, — отвечает Баталов, — не возражаю.
— Эй, где вы там? — кричит стряпуха. — Идитя! Все готово!
— Идем! — отзывается Баталов и тянет за рукав Денисова.
Но Денисов отстраняется от него, и Баталов отходит.
Денисов еще стоит, пытается обдумать то, что произошло. Пока ему ясно одно: Баталов остается на пикете.
5
Три дня сплавщики работают без происшествий. Утром встают, завтракают, расходятся по своим местам. Минька с Гришей идут вверх, на двадцать второй километр, Семен Баталов, Павел Оренбуркин и Лева Гусев — вниз, к двадцать пятому и двадцать шестому километрам; Маркел Данилович Паньшин и Серега Попов остаются на среднем участке, недалеко от котлопункта.
Все эти три дня Андрея Денисова не покидает тревожное настроение, хотя все идет как надо: бревна проходят пикет без заминок, пикетчики не зевают, не засиживаются, заторов нет…
Паньшин все ждал, что не сегодня-завтра Баталов уйдет из бригады. Но время шло, а Баталов не уходил, продолжал работать.
Однажды, улучив момент, Маркел Данилович спросил Денисова:
— Баталов-то вроде остается? Договорились, или как?
Денисов кисло улыбнулся:
— Написал, говорит, в партком. Ждет решения.
— Какого решения? — удивляется Паньшин.
— Ну, на другую работу, что ли, — покривил душой Денисов, не захотел признаться, что согласился с доводами Баталова, оставил его на пикете.
— Это правда, что написал?
— Сам говорил… Может, врет, не знаю.
Маркел Данилович задумался, но переспрашивать не стал.
К концу третьего дня, перед тем как стихнуть валу, Денисов решает пройти с бригадой по всему пикету, очистить реку от осевших толстых бревен — их на мелях и у берегов реки скопилось много.
Когда сплавщики добираются до конца пикета, они так выматываются, что валятся на землю и лежат, не в состоянии свернуть цигарки, чтобы затянуться разок-другой. Павел Оренбуркин — злой, недовольный — лежит, поджав губы. Молчит и Семен Баталов. Молчат молодые сплавщики. Лишь Лева Гусев время от времени сопит, отплевывается.
Солнце садится, исчезают тени, в лесу становится сумрачно, холодновато. Сплавщики, отдышавшись, закуривают, негромко переговариваются, поглядывают на часы, вспоминают Степаниду с ее гуляшами, разносолами.
Неожиданно на тропе появляется верховой. Он гонит на рысях, пристально вглядывается в реку, словно ищет кого-то. Увидев сплавщиков, подворачивает к ним, спрыгивает с потного коня.
— Здорово ночевали!
Сплавщики узнают начальника соседнего пикета Белкина, нестройно здороваются. Белкин, невысокий, широкоплечий мужичок, валится на колени, подсаживается к ним.
— Помогите, товарищи, — торопливо говорит он. — Затор встал, никак не справимся.