Бакунин прав: «или — бог, или — свобода».
Философия, умозрительные рассуждения превращаются в поступки. Поступки — в привычки, привычки — в характер. В сумму стереотипов поведения, среди которых нет: «вошёл на церковный двор — сними шапку», «ударили кнутом — поблагодари», «увидел боярина — поклонись в ножки»…
У меня что — времени вагон?! Чтобы на ритуалы переводить?! Да я сам у себя во Всеволжске церковь ту складывал! В других городках церкви по моему приказу, на мои деньги ставятся.
Мне перед теми «деревами повапленными», которые моим же трудом и «поваплены» — припадать и придыхать?!
Да и не принято во Всеволжске шапки на церковном дворе от ворот сдёргивать. Мужчины снимают головной убор при входе в церковь. Там и складывают. «Успеть к шапочному разбору» — придти к концу службы. Когда люди из храма выходят и шапки разбирают.
Во Всеволжске — «да», там я — Воевода. «Хозяин». Именно так называет людская молва «Янки» у Твена. А в Луках, в «Святой Руси»? — Смерд смердячий. В этой одежде. Но я-то сам — не изменился же! Я же внутри, в душе — всё такой же!
Ошибочка вышла: несоответствие внешности и сущности.
«Янки» было легче. Когда он гулял с королём под видом простолюдинов — у него были с собой динамитные бомбы. Вот он и разметал местных вятших «на атомы». Вместе с конями. Оставив яму на сельской дороге как повод для размышлений местного крестьянства.
Вот был бы у меня динамит… Я бы тех кнутобойцев и порколюбов… как народовольцы Александра Второго Освободителя…
И, как они же, топ-топ на виселицу.
Виноват, здесь — на плаху.
Вывод: попаданец без динамита — поротый попаданец. С динамитом — безголовый.
Коллеги, вы динамитную мастерскую уже построили? Теперь носите всё это с собой непрерывно. Как крест православный. И не забудьте последнюю боньбочку — под себя. Как Гриневицкий. Или — в штаны. Чтобы не мучиться.
А уж когда «муж вятший» плетью ума-разума «меньшему человечку» вкладывает, помилку его исправляет, надлежит шапку снять, на колени пасть, возблагодарить доброго человека за науку да поучение. А не шипеть сквозь зубы… нелицеприятное.
И уж конечно не может смердятина сиволапая вятшему сдачи давать. Мявкать супротив. Кнут поймать, да дёрнуть, да на шею ему накинуть… Сиё есть, безусловно, бунт, мятеж и воровство. Противу властей, богом данных, и церкви нашей православной. Которая всё это, «Русь Святую» — окормляет, благословляет и милостью божьей — спасает.
Так что, витязи славные, дети боярские, всей толпой кинувшиеся меня одного пороть-забивать-нахлёстывать — абсолютно правы. Ибо и одна паршивая овца, в смысле — бунтовщик мятежный, всю отару перепортит, в смысле — народ русский.
— Так и дОлжно быти!
— Кому «дОлжно»?! «Святой Руси»?! Нахрен эту «русскость» с этой «святостью»!
Ваня! Ты же русский человек! Ты же патриот! — А что, «патриот» и «холоп» — синонимы? «Патриотизм» и «идиотизм» — «близнецы-братья»? Любовь к кнуту на собственной спине — часть национального менталитета? Мазохизм как неизбывный элемент русского характера?!
— Ах-ах! Сделайте мне больно! Придушите меня скрепами! Притопите меня в источниках! И — кнутиком, кнутиком… Я с этого тащусь! Прёт меня с этого!
Да пошли они все! С такой Русью!
Куда «пошли»? — А то вы не знаете?
Да ведь ничего не произошло! — Отнюдь. Произошли эмоции. «Чуйства». Мои. Сильные. Я вновь ощутил себя… игрушкой. Рабом. Вещью. «Орудием говорящим». Приспособлением для чьего-то… развлечения. Для забавы по его воле.
В его власти.
Со своего согласия.
«Воли своей не отдам никому!».
Себе-то врать не надо. Отдал. Не надолго — на минуты. Всего-то! Но ведь было! Растерялся, не сообразил… Снова почувствовал себя как тогда, в самом начале. Испуганным, бестолковым, битым, слабым. И — обрадовался. Не разумом — душой. Донышком её. Тому, что можно все сомнения-размышления возложить на другого. Не нужно мучиться-волноваться. Всякие расчёты, предположения, планы… Я же такой слабый! Мне же так больно! А он ухаживает, заботится…
«Чтобы не заболеть, нам необходимо начать любить» — это кто сказал?! Фрейд?!
Мда… ну, если понятие «любить» толковать расширено… любовь к богу… к партии… к вождю и учителю… к начальнику… к хозяину тебя…
А что делать уже больному? Битому, задыхающемуся? Чувствующему смерть уже не где-то за плечами, а в забитом тряпкой и стянутом петлёй собственном горле?
Внимание, забота, любовь… Всякий человек любит, когда его любят — это ж так приятно… Отдать себя в ласковые заботливые руки… Надежда на выручку… ожидание помощи в безвыходной ситуации… Никогда под общий наркоз не попадали? Когда остаётся только надеяться на других, на их умения, заботу, внимание…
Молиться. Об их доброте и милосердии.
Терпение. Ожидание. Надежда. Сладостно-тревожное чувство собственной слабости, незначимости. Когда нестерпимая боль, понимание приближения смерти уже не оставляют в душе именно чистую панику, но становятся знакомыми, привычными… неизбывными. Смирение с безысходностью… И вдруг — ласковая поддержка, дружелюбная защита, могучее покровительство, душевное участие… Томное счастье бессильной покорности… пряный сумрак добровольной безвольности…
Ребята тащат, ребята не бросят… Что может привязанный к носилкам? — Молчать. Даже когда все падают. Вместе с тобой. Не дёргаться. Даже когда разрывы рядом или очередь сбивает ветки над головами. Терпеть. И — надеяться. На тех, кому не повезло. Не повезло тебя вытаскивать. На друзей.
У попаданца — друзей нет. Потому что дружба требует взаимопонимания. А оно — невозможно. Всякое попандопуло — аутист среди туземцев. И место «дружбы равных» занимают… другие отношения.
Ах-ах! От меня ничего не зависит! Как лучше — знает он. Господин. Он видит-понимает куда больше меня. Несоизмеримо больше и глубже. Он — мудрый, сильный. И — добрый. Он, по доброте своей, принимает на себя все тревоги, взваливает груз ответственности, тяжесть выбора. Выбора за меня, едва шевелящегося, худо соображающего.
Как ГБ — Всезнающий, Всевидящий, Всемогущий. Всевластный. Надо всем. И надо мной — тоже.
И мгновенно появляющееся в каждом добром человеке — я же добрый человек! — сочувствие к этому… властвующему. Несущему, тащащему тяжесть принятия решений и выбора пути.
Бедненький. Мне тебя очень жаль. Я — за тебя!
Но ведь я ничего в этом мире не понимаю. Я даже представить не могу, что здесь — правильно. И — не хочу. Устал. Обессилил. Тяжело. Смотреть, воспринимать, думать. Взвешивать и оценивать, продумывать и просчитывать. Делать.
«Глазки закрывай.
Баю-бай».
А он — знает, он — мудрый. И он примет мудрое решение. Спасительное. А я принимаю его волю. Я весь — в воле его, моё дело — служить ему. Истинное служение, без страха и сомнений. Всегда, везде, во всём.
«Подвергай всё сомнению» — кто это сказал?! Какая сволочь?! — Рене Декарт? Не наш.
«Вера означает нежелание знать правду». — А это какая сволочь? — Фридрих Ницше. Точно, не исконно-посконный.
А вот Блаженный Августин — наш: «Будем же верить, если не можем уразуметь».
Очень разумный был мужчина. Одна деталь мелкая: «не можем», почему-то, превращается в «не сможем». В — «нечего и пытаться смочь».
А как с этим у коллег? Попандопуло в мире «вляпа» — изначально не может «уразуметь» почти всё. Даже звёзды здесь другие. Коллеги начинают «верить»? Наполняться «благодатью божьей» под самое горлышко?
Или пытаются «уразуметь»? Так, что «будем же верить» — становится всё более ненужным?
Или — тупо ломятся танком по болоту «неуразуметой» реальности к ближайшему «ведьмину окошку», чтобы булькнуть?
Верить. Уверовать. Умилиться и прослезиться.
Как это мило. Удобно, уютно. Праведно. Так приятно — свалить тяжесть душевных сомнений на кого-то другого. Достаточно только уверовать в его силу, в его мудрость. И — в свои слабость и глупость.
— Ты слабак?
— Да. Но — во Христе.
Это — нормально! Здесь все так живут! Все — веруют! В Христа или Аллаха, Адоная или Перуна… Есть различия. Несущественные. Главное: поименованный символ. Символ Господина, Хозяина. Владельца тебя. Объект веры, надежды и любви. И туземцы эти «объекты» — любят. Реально! И — жаждут. Мечтают о взаимности — чтобы эти «объекты» их тоже полюбили. Возжелают и вожделеют. Мечтают приобщиться, отдаться и слиться. «И войти в царствие небесное, во блаженство вечное». Всем существом своим. Душой и телом. Глубоко, до… до донышка.
Хомнутому сапиенсом нормально любить. Но эти символы… уж очень символические, уж очень далеко. И тот же набор мыслей, чувств, реакций… способов восприятия и самовыражения… «впитанных с молоком матери», воспитываемый и взращиваемый ежечасно и каждодневно, переносится на что-то более… близкое, реальное, материальное.
Тысячи лет несётся: «Не сотвори себе кумира!».
Но так хочется…!
Из царя-батюшки. Из своего боярина. Из отца родного.
Этот набор чувств отсюда и вырос. Из естественных чувств всякого живого новорожденного существа. Направленных на тех, кто его кормит, защищает. Так — и у обезьян. Кто такой любви не ощущал — тот не вызывал ответных реакций. Не теребил «зеркальные нейроны» взрослых особей своей стаи — «сильных мира своего». Не получал от них корма, защиты, опыта…
Тот — сдох. Выжившие перенесли это биологическое, по сути, свойство в социум, в идеологию. И продолжают переносить.
А как же иначе? Так с дедов-прадедов. Всегда было, есть и будет. Ибо таково естество человеческое. Богом даденное. А кто у нас «бог»? — «Отче наш. Иже еси на небеси…».
Инстинкт младенца продолжает довлеть взрослому. Инфантилизм. Безответственность. «На всё воля божья», «как начальство скажет». Не повзрослели.
«Нельзя всю жизнь прожить в колыбели». — Кто это сказал? Циолковский?! — Да ну, он же про другое, про полёты в космос…
Стать сильным, умным… «На бога надейся, но порох держи сухим»? Самому?! — Больно, тяжело. Даже просто физически сильным тяжело — попробуй отжиматься на косточках кулаков на речном льду. Раз за разом. С хлопком. Каждый день…