— Ну привет, Чешка, — прошептала она, когда шаги на улице стихли. — Будешь со мной дружить?
Ещё меньше, чем в стариковские приметы, Дэшшил Наездник верил только в предчувствия. По крайней мере, в свои. Ведь если в кровь того же Миса и просочилась капля природной магии, так что друг порой необъяснимым образом мог угадывать погоду и ловко избегал, казалось бы, неизбежных неприятностей, то сам Дэш в этом плане был совершенно пуст. «Внутреннее чутьё», которое когда-то помогло ему возглавить отряд и коим так восхищались окружающие, объяснялось исключительно знаниями и опытом. И мудрым наставником — никакого волшебства.
А предчувствия… это уже сродни предсказаниям знающих.
Дэш не видел будущего. Однако почему-то не ждал от него ничего хорошего, хоть для этого и не было никаких предпосылок. Всё шло по плану. Оболочка у них. Совет ждёт. Но в груди будто свернулась ядовитая змея, что периодически шипела и чуть сдвигалась, предупреждая о скорой атаке. Дэш знал о ней, чувствовал каждое тугое кольцо вокруг сердца и ничего не мог поделать. А перед мысленным взором так и стояли чёрные бездонные глаза, в которых ему померещилась неизживная грусть.
— Вот именно что померещилась, — буркнул Дэш, отмахиваясь от непрошеного образа.
В голове не укладывалось, как дышащее, говорящее и вроде как мыслящее существо может не иметь собственных души и воли, но каждым своим движением оболочка подтверждала общеизвестную истину.
Она пустая. Мёртвая. Ведомая. Во всех смыслах. У жука и то больше чувств, чем у этой…
И запер её Дэш вовсе не потому, что может додуматься сбежать — скорее, чтобы к ней не пробрались любопытные. И так уже вся долина чуть косоглазие не заработала, пока оболочка торчала на возвышении, точно невеста на выданье. Чешка, конечно, обидится, но проще уж с ним потом договориться, чем всю ночь оттаскивать зевак за уши.
Для местных-то такое зрелище внове — как не подойти, не потрогать. А кто послезливее, ещё б и пожалел, да прибежал бы потом к Дэшу с возмущёнными воплями, мол, как так, сердце бьётся, ножки двигаются, изо рта слова льются — разве ж можно девку тащить куда-то как скот?
— И не стыдно тебе?
Дэшшил замер, уставившись на старика Уоршу, что с удобствами устроился на нижней ступеньке крыльца и горстями закидывал в рот ягоды из корзинки.
— А должно быть? — уточнил Дэш.
— Конечно, — важно кивнул Уорша. — Бабу в вонючий хлев, а сам на мягкую койку.
Ах, вот оно что. Ожидаемо, хотя и не от этого старика…
— Во-первых, сарай вычищен, там сейчас пахнет лучше, чем у тебя дома. А во-вторых, не баба это. Ей всё равно, а я со вчерашнего дня на ногах. Нужно выспаться перед дорогой.
— Уверен, что всё равно?
— Старик, давай не будем…
— Я тебе вот что скажу, — перебил Уорша, и на пятнистом морщинистом лице будто даже злость промелькнула. Дэш впервые такое видел. — Деды учили, что любой травинке больно, когда её сапогом топчут. Что ж, по-твоему, девка, пусть и нарекли её бездушной, хуже травы под ногами? Ходит, ест, говорит. Шатирой её не пробовал рубануть? Глядишь, и кровь бы пошла настоящая, красная. Или не веришь ты в душу всего сущего? Тогда не пойму, почему по эту сторону перевала поселился, а не остался в городах. Там как раз любят и топтать, и рубить. Не известно нам, что было тогда, не дано узнать, почему их сделали такими. Но нигде не написано, что они хуже нас, то уже домыслы глупцов. На. Угощайся. И думай.
И на удивление бодро поднявшись, старик пихнул Дэшшилу в руки полупустую плетёнку с зелёной кислянкой и пошагал прочь.
Какое-то время впечатлённый отповедью Дэш сидел на крыльце и задумчиво перебирал пальцами крупную ягоду. Затем отставил корзинку и скрылся в доме, с грохотом захлопнув за собой дверь. После бессонного часа, понапрасну проворочавшись в кровати и сбив простыни во влажный ком, встал, натянул штаны и майку и босиком понёсся к сараю.
Замок поддался не сразу, словно решил помотать и без того натянутые нервы. Отброшенная заслонка задела что-то металлическое в траве, огласив округу радостным звоном. А когда Дэш наконец открыл дверь и вгляделся во мрак… змея в груди оживилась и, резко бросившись вперёд, впрыснула яд в вожделенную добычу.
Пустышка спала. Но вовсе не на стоге сена, как предполагалось, а на огромной лапе Чешки, укрытая его крылом.
Глава 4Фальшивка
Ей снился побег.
И даже во сне ничего не получалось.
Кира не помнила, как выбралась из амбара, и как вокруг вдруг оказался город — некая смесь чёрно-белого сарнийского мегаполиса и малоэтажной российской глубинки, — но понимала, что зря сюда пришла. Надо было остаться в каком-нибудь лесу. Забраться на самое высокое дерево. Забиться в самую глубокую пещеру. Утопиться в самом глубоком озере.
Потому что у помеченной Торном нет шансов в этом мире.
Эсарни, элорги и эверты (в том числе серебряные и золотые, о которых Кира и знала-то лишь из подслушанного разговора, но сумела в красках представить), мгновение назад спокойно шагавшие по своим делам, замечая пустышку, замирали с перекошенными лицами.
Никто не кричал. Не тыкал в неё пальцем. Но в глазах их плескался такой ужас, что ей самой хотелось кричать и бежать прочь.
Женщины прижимали к себе детей, мужчины заслоняли их широкими спинами, а город вокруг менял очертания, превращаясь то в один, то в другой. Вырастали и осыпались пеплом мосты, разливались и высыхали реки, зеленела и желтела листва в парках…
— Так и будет, — нашёптывал Кире кто-то незримый, будто притаившийся за плечом, но стоило обернуться — и перед взором представали всё те же перепуганные местные. — Так и будет, куда бы ты ни пошла. Всё ещё думаешь сбежать? И как будешь выживать, меченая? Не высовывая носа из-под капюшона?
Она невольно поднесла ладонь к виску. Узор под пальцами ожил, вспыхнул пламенем.
— Они ненавидят тебя.
— Неправда…
— Они боятся тебя.
— Я объясню…
— Ты навсегда останешься их вещью.
— Нет!
От её вопля город и его жители пошли трещинами, точно нарисованные на стекле, и через мгновение этот стеклянный купол взорвался миллионами острых осколков, закружившихся вокруг в смертельном танце. Кира прикрыла лицо руками, а когда вновь осмелилась осмотреться, мир уже окутала кромешная тьма.
— Всё равно мёртвая, даже если дышишь, — прошелестел голос, и Кира на выдохе проснулась.
Не было побега. Не было города, испуганных детей и тьмы. Только шершавая лапа Чешки под щекой и затёкшая до боли шея.
Кира медленно распрямилась и выбралась из-под тяжёлого крыла, стараясь не разбудить зверя. Он тут же перевернулся на бок, едва не сбив её одной из конечностей, и всхрапнул так громко, что земля под ногами дрогнула.
Как есть — огромный чешуйчатый котопёс. Качая головой, Кира подошла к двери. Впрочем, такую дверь впору воротами называть — высоченная и широкая, способная пропустить крылатого гиганта.
Судя по серой мгле, видневшейся меж плохо прилаженных досок, до рассвета оставалось недолго. А утром за ней придут, чтобы куда-то увезти.
Новое место. Новый хозяин. Старые правила.
От чувства безысходности на глаза навернулись слёзы. Ещё и сон этот глупый…
Хотя почему глупый? Ведь всё верно. С такими отличиями от местных будет невозможно затеряться в толпе, а потому сбегать как минимум бессмысленно. Разве что и правда поселиться в необитаемой глуши и выживать. Есть, что даст земля, шарахаться от любого двуногого… Намного ли это хуже нынешнего заплыва по течению?
В надежде избавиться от невесёлых и ни к чему не ведущих дум, Кира отошла подальше от храпящего Чешки и попыталась выполнить привычную тренировочную схему, которая досталась ей вместе с телом.
Вот только ключевое слово здесь именно «попыталась».
Руки и ноги напрочь отказывались выполнять привычные последовательности, и если прежде разум послушно уплывал вдаль, позволяя оболочке самой делать, что дόлжно, то теперь Кира контролировала каждое движение.
Очень неуклюже контролировала.
Только с десятой попытки ей удалось занять нужную начальную позицию, но на том с успехами было покончено.
— Вот тебе и телесная память, — пробормотала Кира, поднимаясь, после очередного падения, и тут же досадливо поджала губы.
Расслабилась она в последнее время. Разболталась. Вчера с Чешкой, теперь с собой. А если кто рядом? И не связана ли эта несвойственная ей безалаберность с выкрутасами тела? Если реакции пустышки сменятся рефлексами самой Киры, долго она не продержится. Выдаст себя при первом же лёгком испуге.
«Чёрт, чёрт, чёрт».
Храп внезапно оборвался, и оглянувшись, Кира встретилась с внимательным взглядом бездонных глаз Чешки. Казалось, он видит её насквозь. И даже сопереживает.
Вот тебе и зверь.
Захотелось что-нибудь ему сказать, пожелать доброго утра, почувствовать, что кто-то слушает. Слушает её, Киру, а не некую пустую неразумную тварь, недостойную даже спать рядом с великими эвертами. Но пришлось прикусить язык. Даже у стен есть уши, а у дырявых стен деревянного амбара — тем более. Мало ли какие у местных привычки. Может, там уже вся деревня проснулась.
«Ага, и собралась вокруг с вилами и факелами», — мысленно усмехнулась Кира.
Но с Чешкой всё же поздоровалась — пробежалась пальцами по переносице, провела рукой по шее. Очень осторожно, неотрывно глядя в глаза. Пусть он и проявил вчера дружелюбие, да и сейчас казался эдаким заспанным добряком, рисковать и совершать резкие движения всё равно не стоило.
Зверь ответил утробным урчанием, зажмурился и запрокинул голову.
«Хороший, — думала Кира, продолжая наглаживать подставленную шею. — Друг».
И, наверное, вскоре полезла бы обниматься, кабы с улицы не донёсся грохот.
Чешка отреагировал мгновенно: вскочил, ухватил Киру за шкирку и отставил в сторону, так что она с трудом удержала равновесие, неуклюже взмахнув руками, а сам развернулся и чуть согнул лапы, словно готовясь к прыжку. Но кто бы там ни громыхал замком, войти ему не удалось.