Мамонт двинул хоботом и тоже, видимо, вполголоса хрюкнул в сторону Василия, так, что тот присел на месте, — от неожиданности ли, от страха, Борис не понял. Предмет выпал у него из рук и рассыпался по снегу. «Пачка галет!» — улыбнулся Борис и взвалил прутья на плечи.
Подкрепление пришло вовремя. И моральное и материальное. Василий не ожидал такого звука от мамонта, а зверь, преспокойно сглотнув галеты, глядел на него, словно просил еще. Борис бросил ему прутья, мамонт, осторожно выбирая по две-три веточки, стал закладывать их в пасть.
Тут только Василий пришел в себя окончательно и стал рассказывать, что произошло.
Он готовил завтрак, как вдруг услышал позади сопение. Обернувшись, обмер: гора двигалась на него. «Раздавит! — подумал Василий. — Расплющит, как котлету!..» Чтобы задержать зверя, швырнул ему первый предмет, попавшийся под руку, — алюминиевую тарелку. Тарелка шлепнулась дном кверху. Мамонт остановился, стал переворачивать ее, исследовать, что такое. Это дало Василию время опомниться. Он схватил пачку с галетами и попробовал заговорить с животным, которое, оставив тарелку, имело, видимо, желание познакомиться с ним поближе. Что из этого вышло, Борис видел и слышал.
— Значит, Маша?.. — спросил он, смеясь.
— А черт знает, как ее назвать!
— Так и будет, пусть Маша, — согласился Борис.
Животное было занято кормом, не обращало на людей внимания.
— Этого не хватит, — сказал Борис, — пойдем еще.
Ходили дважды, принесли гору ветвей. Маша ела так же деликатно — отправляла в пасть по две-три веточки.
Через несколько дней первобытный зверь и люди освоились друг с другом. Маша оказалась вполне приятной особой: отсутствие страшных бивней придавало ее физиономии добродушие, даже кротость, маленькие глазки посматривали насмешливо, с хитрецой. И хотя она любила галеты и мучные лепешки, выклянчивать, досаждать людям считала ниже своего достоинства.
Тысячелетняя спячка сказалась на ней странным образом: она будто забыла прошлое, а новое действительно открывала заново. Остались только главные побуждения: есть, пить и чувство стадности. Она тянулась к живому, а так как живыми были Борис и Василий — не отходила от них и от лагеря, тем более что друзья заботились о ней и она это чувствовала. Конечно, со временем в ней должно будет пробудиться прошлое, но сейчас это был добрейший зверь; подходить, правда, к ней страшновато: четыре метра высоты, с двухметровым хоботом… Ребята старались тоже не докучать животному. Так между ними установилось дружеское взаимопонимание. Когда друзья шли в лес за кормом, Маша следовала за ними, обламывала ветки, питалась, но стоило повернуть к стоянке, возвращалась за ними, как тень.
Между тем командировка кончалась, ребятам надо было думать о возвращении.
— Вдруг не пойдет?.. — спрашивал Василий, показывая на Машу.
— Пойдет! — уверял Борис.
И Маша пошла.
Двигались медленно. Утром, в обед и вечером рубили ветки, кормили животное. Маша привыкла к уходу и ни за что не хотела переходить на подножный корм. На ветках показались листочки, Маша с наслаждением чавкала, лакомясь молодняком. При этом она заставила уважать себя и свою солидность: ребята не могли тронуться, пока она полностью не насытится. Если пробовали идти, становилась в позу и начинала трубить с такой настойчивостью, что на ближайших деревьях дрожала листва. А так как Маша ела по-прежнему с расстановкой, с чувством, отбирая прутик к прутику, то процесс насыщения затягивался на полдня.
Тогда решили перехитрить животное: днем не останавливались на обед, и Маша, привыкшая, что кормежка наступает на привалах, терпеливо шагала следом, обрывая на ходу ветки с деревьев.
Ребята шутили:
— Приспосабливайся! Кто не трудится, тот не ест!
На базу, в девяти километрах от Среднеколымска, пришли в конце мая, когда там уже проглядели в ожидании все глаза. В поселок сразу решили не идти. Остановились посовещаться. Первым пойдет Василий — предварить о наступающем чуде. Но стоило Василию Отдалиться, как Маша стала призывно дудеть вслед: она привыкла видеть ребят вдвоем и не хотела, чтобы кто-то покидал ее. А может, чувствовала себя царицей, а ребят верными слугами и не хотела лишаться никого из них.
Пришлось прибегнуть к обману. Нарубили гору веток, и, пока она поедала их, Василий сбегал в поселок, предупредил, чтобы там не пугались: идет мамонт.
С Василием пришел Павел Андреевич Гаранин. Маша, увидя его, застыла от удивления, но, видимо, решив, что штат ее слуг увеличился и от этого хуже не будет, пошла за троими в поселок. Гаранин, чувствуя за спиной тяжелое сопение, поминутно оглядывался, семенил впереди ребят.
У околицы мамонта и людей встретили собаки, накинулись с лаем, держась, однако, на почтительном расстоянии. Но Маша, опустив хобот к земле, издала такой устрашающий трубный звук, что Шарики и Лайки разлетелись, как сухие листья, и больше подходить к мамонту не решались.
Надо ли говорить об удивлении, потрясшем ученый и неученый мир, когда стало известно, что на колымской геологической базе объявился живой мамонт? Шумиху подняла зарубежная пресса. «Не может быть!» — заявила парижская «Фигаро», перехватив каким-то образом радиосообщение из Якутска. «Еще один… «морской змей»…» — съехидничала в Лондоне «Таймс», набившая руку на разоблачении не сбывшихся в течение столетий чудес. «А вдруг?» — темпераментно спросили газеты в Риме.
Потом до колымской тайги докатилась первая партия любопытных: туристы, палеонтологи, газетчики, фотографы, художники, экскурсанты… Начались обмеры животного, охи, ахи. Поселок запрудила толпа, на площади, на огородах появились палатки. Люди в пестрых рубахах, в беретах, каких никогда не видали на Колыме, толкались на улицах, штурмовали продмаг, совались в контору, куда нужно и куда вовсе не нужно.
— Не мешайте работать! — взмолились геологи.
Ответом было одно: «Мамонт», — произносимое врастяжку или в нос, со всеми, какие только мыслимы на Земле, акцентами.
— Товарищи, господа!.. — отбивалась комиссия ученых, созданная филиалом Сибирского отделения Академии наук.
— Мамонт!.. — твердили в один голос и господа и товарищи.
В центре поселка, на площади, наскоро сколотили изгородь. Сюда была поставлена виновница торжества. Толпа шумела за изгородью. К животному допускались только члены комиссии, фотографы, Борис и Василий. Маша относилась ко всему спокойно, когда рядом были Борис и Василий; лишь не видя их, начинала тревожиться, звать и добивалась своего: друзья приходили, и спокойствие восстанавливалось.
Однако наплыву любопытствующих конца не было. Ковбойки, береты стали надоедать Маше, ребятам тоже.
— Так долго продолжаться не может, — сказал Василий. — Надо что-то придумать.
— Боюсь за Машу, — согласился Борис. — Она хуже ест, больше тревожится.
Друзья потребовали ограничить доступ к животному. Комиссия, которой зеваки осточертели до тошноты, согласилась с их просьбой. Туристский лагерь был выселен с площади на поляну, в тайгу, километра за полтора от базы. Установили для посетителей два дня в неделю — среду и воскресенье.
Борис и Василий делали все для своей любимицы: кормили, купали в жаркие дни из шланга. Водили ее в тайгу. Была опасность, что Маша уйдет, в ней пробудятся инстинкты, прошлое. Но ведь не все же держать ее в загородке!
Другие тоже к ней были ласковы, даже баловали животное, но никто так, как Борис и Василий, не чувствовал — хочется сказать — ее «душу»… Маша привязалась к ребятам, и они привязались к ней, понимали ее желания, беспокойство, каждую перемену в настроении. Радовались вместе с ней и тревожились.
И тосковать начали вместе с нею.
Если отбросить шумиху и удивление, с которым каждый подходил к ней, можно было заметить, как животное одиноко. Маша была как курган в степи: и солнце над ним, и ветер, а рядом все-таки никого. Тоска пробуждалась в животном, страх одиночества. Борис и Василий чувствовали в ней перемену, еще не осознавали, что это, но перемена вызывала у них тревогу.
От поселка шла шоссейная дорога. Автомашины привлекали внимание Маши, она симпатизировала им, особенно грузовым, — считала их за безопасных зверей. Но однажды в поселок пришел с двумя мотками кабеля большегрузный «МАЗ». Его надрывное завывание — дорога была разбитая, «МАЗ» шел с пробуксовкой — чем-то обеспокоило животное. Маша подняла хобот, шерсть на загривке встала дыбом. Тут шофер, оставив машину возле крыльца правления, не выключил мотора, и «МАЗ», попыхивая дымом, ворчал, будто злясь, не желая успокоиться. Изгородь, за которой стояла Маша, находилась рядом с правлением, ветерок подхватывал дым, нес в сторону животного. Может, это и послужило причиной… Не успели ахнуть, как Маша ринулась к машине, — жерди забора треснули, как спички, — и через секунду «МАЗ» лежал в кювете вверх колесами. Мотор заглох, слышалось тяжелое дыхание зверя.
— Маша! Маша! — звали Борис и Василий.
Животное обернулось, шатаясь, пошло к ним, роняя на траву капли крови — на боку алела ссадина.
Это было первое происшествие с мамонтом, оно взволновало ребят. Борис и Василий чувствовали, что они уже не могут сдерживать зверя.
Действительно, мир открывался перед животным заново. Но это был странный и непривычный мир, с новыми запахами и звуками, с животными, у которых по ночам, как солнце, горели глаза. Такие же глаза светились на угловатых, стоящих рядами глыбах, над которыми утром висели дымы; от этого становилось страшно, как будто кругом загорался лес. Это была другая страна, в которой жили двуногие существа, все одинаковые, как деревья в лесу. Все в стране одинаково: животные со светящимися глазами, снующие всегда по одной тропе, голоса двуногих и шорохи их шагов, похожие на шум непрекращающегося дождя… Во сне эта страна исчезала. Кругом вставала тайга, удивительно близкая и понятная: лились прозрачные реки, светились солнцем равнины, и рядом, бок о бок, паслись знакомые великаны — Маша видела хоботы, загнутые клыки, ощущала привычный запах… Почему они приходят только во сне, куда деваются днем?.. Может быть, ищут ее?.. Просыпаясь, Маша прислушивалась и озиралась по сторонам. Ведь они только что были здесь!..