Работа над историографическими проблемами в первом томе «Крестьянской войны» и опыт совместной работы и руководства единомышленниками по науке позволили В.В. Мавродину приступить к еще одному чрезвычайно важному изданию. В 70-х годах он объединил авторский коллектив историков университета и Ленинградского отделения Института истории СССР в работе над очерками по советской историографии и источниковедению Киевской Руси. В результате вышли две монографии, исчерпывающим образом отразившие изучение Древней Руси, не имевшие аналогов в науке.
Любовь к Ленинграду — городу его юности, мужания и зрелости — воплотилась в ряде исследований Владимира Васильевича по истории Петербурга. Особенную известность и популярность приобрела его книга «Основание Петербурга». Он является автором глав многих обобщающих и краеведческих работ, посвященных Петрограду — Ленинграду. Будучи благодарным Ленинградскому университету, где он стал ученым и педагогом, Владимир Васильевич считал своим долгом рассказать и о его истории и современной жизни, о событиях, происходивших в его стенах, очевидцем многих из которых он был за шесть десятилетий. Выходом «Очерков истории Ленинградского университета», редактором которых он был, универсанты разных поколений обязаны ему. С именем В.В. Мавродина связано и начало выпуска журнала «Научный бюллетень» (с 1946 г. переименован в «Вестник Ленинградского университета») — в 1944 г. он стал во главе издательской деятельности ЛГУ, будучи назначенным главным редактором издательства.
Но не только книги остались памятью о Владимире Васильевиче. В нем сочеталась удивительная гармония университетского ученого и университетского педагога. Если первое подтверждается его более чем 360 печатными работами, среди которых 29 монографий и 17 учебников и учебных пособий (в том числе изданных на 10 иностранных языках), то второе — тысячами учеников, работающих по всей стране, среди которых около 50 кандидатов и 9 докторов исторических наук.
Обаяние В.В. Мавродина в общении со студентами, коллегами, просто знакомыми и незнакомыми людьми было так велико, а научная профессиональность была так высока, что это отмечали даже обычно сухие строчки служебных характеристик. Так, в 1946 г. писалось, что «большая эрудиция, широкий научный диапазон, высокий идейно-политический уровень в сочетании с педагогическим мастерством поставили В.В. Мавродина в ряд самых любимых и наиболее популярных профессоров Ленинградского университета». А ровно через 30 лет отмечалось, что он «является опытным и любимым студентами педагогом», что его научные работы «снискали большую популярность советского читателя, пользуются заслуженным признанием среди советской педагогической общественности». Следует добавить и то, что его отношения с учениками никогда не носили характера навязывания своих мнений. Широко мысливший ученый, он давал простор для мысли и своим ученикам. «Тот ученый, который считает свою точку зрения единственно правильной, перестает быть ученым», — не уставал повторять Владимир Васильевич.
В.В. Мавродин был крупным организатором научно-исследовательской работы в ЛГУ, Ленинграде, в стране. Долгое время он руководил Головным советом по историческим наукам Минвуза РСФСР. За научные и педагогические достижения в 1968 г. ему было присвоено почетное звание Заслуженного деятеля науки РСФСР.
Однако научная и педагогическая работа не были тем кругом, которым замыкалась деятельность Владимира Васильевича. Много сил и энергии он отдавал общественной работе. Он неоднократно избирался членом Василеостровского райкома КПСС, депутатом Василеостровского райсовета. В 60-х годах являлся членом жюри Всесоюзного комитета по Ленинским премиям, входил в состав национального Комитета советских историков.
Человек исключительной душевной щедрости и теплоты, согревавшей всех, кто соприкасался с ним, большой житейской мудрости — таким был Владимир Васильевич Мавродин.
Ю.В. Кривошеев
Глава I.О происхождении славян
Воинам доблестной Красной Армии,
Богатырям земли Русской,
Сражавшимся за освобождение нашего Древнего Киева
В грозовую и победоносную осень 1943 года,
Посвящает автор
Эту книгу.
Во мнозех же временах сели суть Словены по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска. И о тех Словен разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше, на котором месте[2].
Так повествует о прародине славян и о расселении славянских племен древнерусский летописец. Старинные смутные предания, передававшиеся из уст в уста, а быть может, и документальные материалы, говорящие о давнем жительстве славян по Дунаю, заставили летописца усматривать в дунайских землях прародину славян. С тех пор как были написаны эти строки летописи, прошло много столетий. Вопрос о происхождении славян интересовал средневековых хронистов и летописцев, византийских, римских и германских историков, географов, политических деятелей, католических и православных монахов, арабских и персидских путешественников, слагателей скандинавских саг и анонимных авторов древнееврейских источников.
Могущественный и многочисленный славянский народ с оружием в руках, под звон мечей и пение стрел, вышедший могучей поступью на арену мировой истории и распростерший владения свои на огромное пространство от лазоревых вод Адриатики и прибрежных скал Эгейского моря до дремучих лесов верховьев Оки и Днепра, от покрытых туманом берегов Балтики и залабских лесов и полей, от прозрачных озер и холодных скал Карелии до залитых солнцем черноморских степей, не мог не приковать к себе внимание Запада и Востока.
И если заброшенными где-то далеко на севере «венедами» державный Рим только интересовался, то могучий натиск славян заставил византийских и западноевропейских писателей VI–VII вв. с тревогой искать ответа на вопрос: откуда взялись эти высокие, русоволосые, сильные и воинственные варвары, с копьями, мечами и луками со стрелами покорившие целые страны, гоня перед собой прославленные войска «ромеев», и как с ними бороться?
Этот натиск славян и продвижение их все дальше на юг и запад, когда славянские дружины дошли до Морен, Италии, Малой Азии, Африки и Испании то в качестве самостоятельного войска, то в качестве союзных и наемных отрядов, заставили историка готов Иордана констатировать, что «теперь по грехам нашим они свирепствуют повсюду», а императора Константина Багрянородного с грустью заметить, что «вся страна» (Византия) ославянилась[3].
Современники этой эпохи «бури и натиска» славянства оставили нам свои труды. Неясные отрывочные сведения о славянах, домыслы, пересказы, записи со слов очевидцев, собственные впечатления, попытки по-своему осмыслить разные легенды, предания и сообщения — вот что представляют собой произведения античных, греко-римских, византийских, западноевропейских и восточных писателей I–VII вв. Скудны сообщаемые ими сведения, темна и неясна древнейшая история народов славянских, но тем ценнее каждый незначительный эпизод ее, запечатленный в труде древнего автора, каждая особенность славянской жизни, быта, культуры, отразившаяся в письменном источнике, каждый заржавленный изломанный серп, полуистлевший кусок ткани, простенькое украшение, добытое трудом археолога, тем ценнее следы древних славянских языков, обнаруженные кропотливой работой лингвиста в современной речи, в топонимике, в надписях, в произведениях далеких, давно прошедших веков.
В эпоху славянских войн и походов, вторжений и завоеваний, передвижений и переселений о славянах говорили и в Византии, пышной, великолепной, блестящей Византии, наследнике и преемнике Рима, и в полуразрушенном варварами и ими же варваризированном «вечном городе» Риме, в монастырях, замках и городах пестрой и многоплеменной, полуварварской-полуфеодальной Западной Европы, напуганной появлением славян у Фульского монастыря, в лесах Тюрингии, в прирейнских землях, и в городах мусульманского Востока, в Закавказье, в Малой и Средней Азии, где ученые арабские географы, путешественники, поэты и купцы повествовали о «сакалибах» и «русах», совершавших отважные походы на города Закавказья, пробиравшихся со своими товарами и на Каму, и в далекий Багдад.
Не оставили воспоминаний о первых страницах своей истории лишь сами славяне, храбрый и мужественный, великий и трудолюбивый славянский народ. В годы славянских завоеваний они еще не знали письменности, не могли записать даже те полулегендарные сказания о начале славянского народа, которые передавались из уст в уста. По туманным, сказочным преданиям восстанавливали начальные страницы истории своих народов славянские летописцы и хронисты, наивными домыслами и собственной фантазией искажая и приукрашивая то немногое, что им было известно. И недалеко ушли от них первые историки славянства XVI–XVII вв., повторявшие и развивающие фантастические рассказы своих предшественников. Да и можно ли предъявлять требования к тем, кто писал во времена, когда историческая наука еще находилась в младенческом состоянии!
Лишь конец XVIII и начало XIX вв. можно назвать временем, когда вопрос о славянстве был поставлен на научную основу. Это было время создания и развития индоевропейской теории, наложившей отпечаток и определившей в значительной степени дальнейшее развитие не только лингвистики, но и истории, археологии, этнографии и антропологии. И немало прошло времени с той поры, пока наконец передовые ученые, занимавшиеся разными областями общественных наук, не начали освобождаться от индоевропейского пленения и высказывать новые, свежие мысли. Я не собираюсь отрицать той роли, которую сыграла индоевропейская теория, в частности в области изучения и классификации языков, не собираюсь оспаривать целый ряд ее весьма серьезных и неоспоримых достижений, но должен отметить, что современная наука о языке, современные история, археология и другие сопредельные области знаний уже во многом опередили ее и ушли вперед.