Дебаркадер, оказывается, удалось спасти. Помог военный тральщик, проходивший поблизости. На многочисленные вопросы я ответил, что был случайно подобран рыбачьей лодкой, застигнутой штормом в заливе. Большего я не мог рассказать, пока не придет из угрозыска ответ на письмо.
— Иди в кубрик, отдыхай, — приказал капитан.
— А где Валентин, Анатолий, Николай? — полюбопытствовал я дрогнувшим голосом.
— Отпросились на берег за папиросами. Сильно о тебе переживали… Жалели очень. Кто их знает? Может, они и ничего ребята.
…Знакомый, ставший привычным стук машины долго не нарушал моего сна. Наконец я открыл глаза. Крашенный масляной краской потолок кубрика, полумрак, слабо светится лампочка. Значит, уже вечер. Я перевел взгляд на часы: десять. Ого! Долго же я спал!
Сев на койке, я замер: напротив меня на койке Валентина лежал Безгубый. Глаза его были закрыты. Я бросился к двери. Заперта снаружи!
— Не волнуйся, Ракитин. Ляг, — раздался голос Безгубого.
Бессознательно повинуясь, я снова лег на свою койку.
Не открывая глаз, он спокойно продолжил:
— Я мог бы разделаться с тобой сейчас. Удушить, например. Труп выкинуть в иллюминатор. Верно? Пролезет? Иллюминатор большой! Но сейчас, понимаешь, Ракитин, мне лень. Сначала хочу уладить кое-какие дела в Кронштадте. — Он пожевал узкими губами. — Дай-ка попить.
Я соскочил с койки, протянул чайник с водой. Попив прямо из носика. Безгубый продолжал:
— Ты рассказал, конечно, кое-кому кое о чем… Я это знаю. Но учти: им все равно ничего не найти. А про тебя скажут, что ты сумасшедший. Да, да, сумасшедший! Ну, а мы с тобой посчитаемся…
И вдруг Безгубый крикнул:
— Кому говорил? Отвечай!
— Никому!
— Брешешь, морда! Кому?
— Никому! И не кричите на меня, — я сел на койку. — А вам я помогать не буду!
Безгубый неожиданно хихикнул:
— Болван ты! Не хочешь — не надо. Заставлять не станем. Хорошо тебе живется, что ли?
Жуткая у него была улыбка. Не улыбка, а оскал.
Помолчав, Безгубый сказал:
— Ладно, Ракитин. На кой ты нам нужен? Живи как знаешь, и нам не мешай.
— Мешать не буду, — согласился я.
— Ну и хорошо! Верю! Сейчас мы придем в Кронштадт, и я уйду, а ты в каюте останешься. На всякий пожарный, так сказать, случай мы тебя опять запрем. Чик-чирик клю-чи-ком.
— Наше дело, — кивнул я. — Запирайте, если не верите.
— В Кронштадт мне из-за тебя пришлось ехать, — пожаловался Безгубый. — Кое-какие следы замету. Вдруг ты успел кому рассказать? А?
— Да никому я не рассказывал!
— Не рассказывал? Ну ладно!
…Когда «Адмирал Нахимов», судя по стуку машины и звонкам телеграфа, стад швартоваться, Безгубый спросил:
— Лодку-то где оставил?
— На берегу. Где же еще?
— Ну и дурак! А у меня еще одна была. Думал ты хитрее других оказался?
Снаружи заворочался ключ. В узкую щель раскрывшейся двери просунулась голова Валентина.
— Валерий, выходи. Николай у трапа — проскочишь.
Безгубый, помахав мне рукой, выскользнул из кубрика. Дверь мягко хлопнулась, щелкнул ключ.
Я заметался по кубрику. Что делать? Ведь Безгубый пошел в Кронштадт! А Кронштадт — это крепость! Военная крепость! Даже нам, матросам речного пароходства, специальные пропуска оформляли в Кронштадт.
Я было решил стучать в дверь, но вовремя одумался: на стук прибегут Николай, Анатолий, Валентин, меня свяжут, заткнут рот тряпкой, и, может быть, убьют, как обещал Безгубый… Выкинут в залив через иллюминатор…
Иллюминатор! Вот и выход!
Отвернув зажимные винты, я откинул кольцо со стеклом. В лицо пахнуло сыростью. Пристань. Пирс. Вот он — рукой достать. Обдирая на лице, шее, руках кожу, я протиснулся сквозь узкое отверстие. Ухватившись рукой за зеленую скользкую сваю грузового причала, я подтянулся, перемахнул на дощатый настил. На пирсе — ни души. Схватив валявшийся под ногами железный шкворень, я побежал к выходу в город.
Глава девятая. Если в крепости враг…
Сбегая со сходней причала на набережную Кронштадта, я нос к носу столкнулся с капитаном.
— Ракитин, куда?
— Там!.. В крепости враг! На нашем пароходе приехал! Я его поймаю! — пояснил я на бегу.
— Ракитин, назад! — крикнул капитан. — Ракитин, остановись! Слышишь?
Но я даже не оглянулся. Я все ускорял и ускорял бег.
«Это я виноват, что он в крепость пробрался! Я виноват! Я пропустил его в крепость! Только бы он не ушел!..»
Впереди маячила мужская фигура. Оглянувшись и увидев в моей руке шкворень, человек отшатнулся. «Не он!» — и я помчался дальше.
— Стой! — крикнул мне человек. — Стой!
«Догнать! Задержать во что бы то ни стало! Не уйдешь от меня, Безгубый! Не уйдешь, вор! Не уйдешь!» — думал я на бегу.
Шлюпочный канал — длинный, прямой как стрела — тускло поблескивал зеркалом воды. Редкие столбы фонарей слабо освещали гранитную набережную. По набережной шел человек.
Он! Безгубый!
Поняв, что за ним гонятся, Безгубый остановился. Нет, он и не думал бежать! Он стоял, засунув руки в карманы плаща, по-бычьи наклонив голову, и спокойно ожидал моего приближения. Кажется, он даже улыбался.
— Стой! — закричал я, поднимая шкворень. — Стой! Руки вверх! Не уйдешь!
Не говоря ни слова, Безгубый шагнул навстречу. Чугунный удар в подбородок швырнул меня на камни. В тот же момент шкворень непонятным образом очутился в руках Безгубого.
— Задержать меня хочешь? Каши мало ел, щенок!
И Безгубый замахнулся на меня шкворнем. В голове у меня зазвенело…
Более двух месяцев я пролежал в кронштадтском госпитале с тяжелым ранением головы и сотрясением мозга.
В обычное время грубоватые, скупые в проявлении своих чувств члены нашей судовой команды буквально завалили меня фруктами, папиросами, сладостями. Когда врач разрешил мне читать, они достали для меня интересные книги. Даже боцман — неразговорчивый и, как я думал, вредный старикан — написал мне корявыми, ломаными буквами очень трогательную записку:
«Ты, Петька, не скучай! Матрос из тебя выйдет хороший. Речное естество в тебе есть. Здесь все тебе кланяются, и ты не сумлевайся: никто тебя за жулика не считает…»
Вот какие на нашем «Адмирале Нахимове» были люди!
Чтобы меня не волновать, мне долго не рассказывали обо всем случившемся. Только много времени спустя я узнал, что произошло после того, как я ринулся за Безгубым.
Капитан, не сумев меня остановить, побежал на пароход. Там ему передали только что принятую радиограмму из Ленинградского уголовного розыска. Приказав старпому задержать Колю, Толю и Валентина, капитан вместе с Кешей, радистом и одним из кочегаров побежали на набережную.
Они настигли Безгубого в тот момент, когда он тащил мое бесчувственное тело к каналу, чтобы сбросить в воду.
— Брось! — закричал ему капитан. — Брось, негодяй!
Безгубый оставил меня и вскинул пистолет, но стрелять не решался.
— Уйдите! — попросил он. — Под статью подведете…
Капитан, не отвечая, кинулся на него. Раздался выстрел. Бандитская пуля оборвала жизнь капитана. Выстрелив, убийца метнулся вбок, но, споткнувшись о мою вытянутую руку, упал. Его связали.
Так погиб наш капитан.
Глава десятая. «Встать! Суд идет!»
Вот и вся грустная история начала моего жизненного пути. На этом можно было бы и остановиться. Но мне хочется рассказать вот еще о чем.
— Встать! Суд идет! — С этих слов началась моя последняя встреча с людьми, которые чуть не затянули меня в воровскую шайку.
— Введите арестованных! — приказал судья.
На скамью подсудимых село семь человек. Единственный, к кому у меня шевельнулось чувство жалости, — был Валентин. Я и сейчас думаю, что он был лучше других. Кладовщика — человека с испитым лицом, скупщика краденого, толстого, обрюзгшего, с мышиными глазками — я видел впервые. С вором по кличке «Подонок» мне, оказывается, уже пришлось встречаться. Это был тот самый пышноволосый, пестро одетый парень по кличке «Мишель», которого я впервые увидел в «Мраморном» танцевальном зале Дворца культуры имени Кирова.
Организатором и идейным вдохновителем шайки был Виталий Комфорко, по кличке Безгубый. Вор-рецидивист, выходец из семьи ростовщика, он с юности шел по тропе преступлений. Осужденный Советской властью в общей сложности на пятнадцать лет, он трижды бежал из мест заключения. Бежав два года назад из исправительной колонии, Комфорко начал подбирать себе шайку.
Сначала он познакомился с Мишелем — Михаилом Самкиным — студентом-недоучкой. Несколько раз подпоив Мишеля и дав ему взаймы денег, в которых тот всегда нуждался, Безгубый полностью забрал его в свои руки. Уже вдвоем они повлекли в шайку Николая, Анатолия и Валентина. Комфорко с Мишелем ссужали этих школьников деньгами «взаймы», обучили карманным кражам, ограблению пьяных людей.
Отцов у этих троих не было. Матери много работали — тянули семьи.
Перед тем как суд удалился на совещание, слова попросил свидетель обвинения Иннокентий Васильев, секретарь нашей комсомольской организации, а попросту Кеша.
В день моего возвращения на пароход он приехал ко мне за ответом: буду ли я вступать в комсомол. Целый рейс до Кронштадта он не хотел будить мена и ждал, когда я сам проснусь.
— Нам, комсомольцам, стыдно за то, что Валентин, Анатолий, Николай стали ворами, — сказал он судьям. — Во всей этой истории есть доля и нашей вины, комсомольцев. И моя, как комсорга…
Глава одиннадцатая. «Здравствуй, товарищ капитан!»
С тяжелым чувством покидал я зал суда. В памяти возникали заплаканные глаза Валентина, прячущийся взгляд Николая, стальной, ненавидящий взгляд Безгубого.
В дверях меня кто-то хлопнул по плечу.
— Не тужи, Ракитин! Жизнь продолжается! — это сказал Кеша.
Я улыбнулся.
— Слушай, Ракитин, я говорил о тебе с начальством. Парень ты грамотный, девять классов за плечами и практику кое-какую уже имеешь. Хочешь пойти учиться в трехгодичную школу комплавсостава?