Как только Агата накрыла на стол, Роман поспешно включил телевизор. Вести беседу было невмоготу. Его терзал страх, а тень неминуемого скандала убивала аппетит. Он взял пульт, побегал по каналам, нашел старый боевик со Сталлоне и уставился на экран. Потом краем глаза посмотрел на Агату. Та жевала, задумчиво глядя на сахарницу. «Как ей во всем признаться?! Она уже хвасталась приглашениями на свадьбу и выбрала чертов торт. Может быть, соврать что-нибудь?! Сказать, что я смертельно болен и не хочу отравлять ей жизнь? Нет… Она сердобольная и тогда уж точно вцепится в меня, как бультерьер в резиновый мячик».
Куриные котлеты плохо шли под автоматную стрельбу, и Роман жевал и глотал, не чувствуя вкуса. А может быть, наслаждаться едой ему мешала мысль о том, что его обман скоро раскроется. И когда внезапно зазвонил телефон, он от неожиданности уронил вилку.
— Это городской, — сказала Агата, поднимаясь.
О терзаниях Романа она не подозревала, только сердилась на него за то, что он весь вечер с ней не разговаривал. А у них, между прочим, скоро свадьба. Есть что обсудить.
— Алло, — сказала она деловым тоном, быстро сняв трубку.
Возможно, звонит какой-нибудь клиент, задумавший украсить свой кабинет полиуретановой лепниной или в сто первый раз поменять обивку дивана. Дизайнеру приходится учиться хладнокровию, иначе он может стать серийным убийцей.
— Агафья Померанцева? — донесся до нее усталый женский голос. — Это с вами медсестра говорит. Из пятидесятой больницы. У нас тут тяжелая пациентка, просит, чтобы вы приехали. Хочет вам что-то сказать. Целый день мне сегодня совала бумажку с вашим номером телефона. Запишите отделение и номер палаты.
У Агаты сердце ушло в пятки. Тяжелая пациентка! Может быть, это бабушка? Какая-нибудь из бабушек — одна или вторая?..
— Боже мой, — пробормотала она, дрожащей рукой выводя в блокноте цифры. — А кто, кто она? Как фамилия пациентки? Лебедева или Померанцева?
— Да нет, — медсестра зашуршала бумажками, — ее зовут Раиса Тихоновна Нефедова.
Агата взволнованно переступила с ноги на ногу. Сердце, только что стучавшее в горле, медленно опустилось на свое место. Ручка выпала из пальцев и покатилась по журнальному столику.
— Но я не знаю, кто это такая!
— Простите, тут уж я ничем помочь не могу. — Было ясно, что медсестра рассердилась, хотя сердиться было вовсе не на что. — Хотите — приезжайте, хотите — нет. Я просьбу умирающей выполнила, а вы уж поступайте по своей совести. Сегодня уже поздно, а завтра посетителей начнут пускать с одиннадцати утра.
Медсестра отключилась, и в трубке заныли короткие гудки.
— Что случилось? — спросил Роман, гонявший по тарелке последний кусок котлеты.
— Не знаю, — Агата пожала плечами. — Какая-то незнакомая женщина просит меня приехать к ней в больницу…
— Точно незнакомая?
— Имя и фамилия мне ни о чем не говорят. Или, может быть, я просто забыла? Бывает же, что-то вылетит из памяти… Надо завтра заехать, узнать, в чем дело. Медсестра сказала, пациентка тяжелая.
— Это ужасно, — заметил Роман, явно думая о чем-то своем.
Агата посмотрела на него внимательно. Крупный, плечистый, с плоским животом, он выгодно отличался от многих своих сверстников. Ей нравилась его внешность, с ним было приятно появляться на людях. Неожиданно она вспомнила, как одна актриса, побывавшая в браке раз десять, с чувством сказала: «Хороший муж не должен мешать женщине быть счастливой». Вдруг Роман не из таких? Ему не хочется ничего менять в своей собственной жизни, зато хочется, чтобы она, Агата, все изменила ради него. Кажется, он считает это совершенно нормальным.
«Господи, чем я недовольна? — тут же одернула она себя. — Мне скоро двадцать восемь, я хочу мужа и детей. Пусть даже рыжих и с конопушками! Роман — то, что мне нужно. Да, он самый обыкновенный, но это и хорошо. С особенными мужчинами жить особенно тяжело».
— Роман, скажи, ты не жалеешь, что сделал мне предложение? — спросила она, подсев к нему поближе и взяв за руку.
Роман вздрогнул так, будто до него дотронулся электрический скат, а не собственная невеста.
— Н-нет, — запнувшись, ответил он и, быстро взглянув на Агату, набрал в грудь побольше воздуха. — Но… Раз уж ты спросила… Мне кое-что нужно тебе рассказать.
— Ты влюбился в дворничиху? — спросила Агата, сдвинув брови.
Роман замолчал и уставился на нее. В настоящий момент его чувство юмора издыхало, придавленное тяжелым камнем вины.
— В дворничиху? — наконец потрясенно переспросил он.
— Да я шучу, чего ты так испугался? — засмеялась Агата. — Если бы ты и в самом деле изменил мне накануне свадьбы, я бы… Даже не знаю, что бы я сделала. Выбросила бы тебя в окно. В гневе я становлюсь сильной и несокрушимой, как один из братьев Кличко. Как два брата, вместе взятые.
— Милая, я знаю, что ты самая лучшая женщина на свете, — сделал еще один заход Роман, нащупав в кармане телефон, который пока что грозно молчал. — Но…
— Конечно, я лучшая! — не дала договорить ему Агата. — Жениху положено восхищаться невестой. Только полный придурок может довести дело до женитьбы, а потом вдруг начать сомневаться в себе.
Она взяла со стола нож и принялась намазывать на хлеб сливочное масло.
— Я в тебе не сомневаюсь, но…
— Посмотри, какой отличный нож я купила, — сказала Агата, подняв вверх тесак с широким лезвием. — Керамический! Может разрезать шелковый платок. Будь с ним очень осторожен.
Роман проследил глазами за ножом и молча уставился на Агату. Заметив его взгляд, она наклонилась и свободной рукой обняла его за шею. Это был ее любимый жест. Она потянулась губами к губам Романа и поцеловала его в окоченевший от ужаса рот. В другой руке она по-прежнему сжимала свое страшное оружие.
— Пойдем в кровать? — шепотом спросила Агата, от которой пахло сливочным маслом и котлетами.
— Конечно, пойдем, — выдавил из себя Роман и на ощупь отключил в кармане мобильник.
Он не знал, что делать. Признаться ей прямо в постели? Так вместо ножа она в гневе может схватиться за настольную лампу. А у лампы, между прочим, бронзовое основание… Отчаяние накрыло его с головой, как большая волна неумелого пловца. Он поплелся в спальню, покорно снял с себя одежду и скользнул под одеяло — голова его горела, а ноги были ледяными.
— Скоро мы станем мужем и женой, — сказала Агата, прижавшись к нему всем телом.
Роман закрыл глаза. Женщина, лежавшая рядом, неожиданно представилась ему спрутом, который опутал его щупальцами с ног до головы. Ему стало нечем дышать, и он едва сумел подавить приступ паники.
— Я так тебя люблю, — шепнул спрут прямо в его пылающее ухо.
— И я тебя, — соврал Роман, а про себя подумал: «Светка меня убьет, если узнает, что я остался ночевать у Агаты. Я уже и сам не понимаю, кому из них я по-настоящему изменяю. Надо немедленно с этим разобраться».
Он повернулся на правый бок, обнял Агату двумя руками и притянул к себе.
Больничные корпуса занимали огромную территорию. Их можно было даже не окружать забором: такая плотная стена уныния стояла вокруг. Чем ближе Агата подходила, тем мрачнее становились ее мысли, а оптимизм вытекал из сердца, как топливо из пробитого бензобака. «Господи, дай мне здоровья, а тем, кто тут лежит, выздоровления!» — горячо помолилась она и, обнаружив нужный корпус, взялась за ручку двери.
Больничный запах мгновенно ворвался в ее легкие. Агата развернула мятный леденец и спрятала за щекой, как будто это могло помочь ей преодолеть подавленное настроение. Купив бахилы и кое-как нацепив их на ноги, она вошла в лифт, поднялась на пятый этаж и отыскала медсестру, которая вчера ей звонила. Медсестра оказалась крупной, суровой, в очках с сильными линзами.
— Нефедову перевели в реанимацию, — сообщила она. — Так что вы опоздали.
Вероятно, это была ее манера общаться с миром — без лишних слов и без лишних эмоций.
— И поговорить с ней нельзя?
— Вы же не близкая родственница.
— Я вообще не знаю, кто я для нее, — развела руками Агата. — Слушайте, может быть, к Нефедовой кто-то приходит? Дети или внуки?
— До сих пор ее никто не навещал, — отрезала медсестра.
Но Агата не хотела так просто сдаваться:
— Послушайте, ведь до реанимации Нефедова в палате лежала не одна?
— Конечно, не одна. У нас тут городская больница, а не пятизвездочный отель. Мест всегда не хватает.
— Может быть, она поделилась с кем-нибудь, рассказала, зачем я ей так срочно нужна?
Несмотря на резкость, медсестра показала, куда идти, первой вошла в палату и быстро выяснила, с кем имеет смысл поговорить.
— Вот Татьяна Петровна, возможно, что-то слышала, — повернулась она к Агате. — У вас десять минут. Потом пациентам будут делать уколы.
— Да я ненадолго…
Агата присела на стул возле старушки в белой ситцевой косынке. Старушка казалась совсем слабенькой, но глядела на посетительницу лучистыми глазами. Агата положила на тумбочку конфеты, которые принесла с собой.
— Бабушка, я Агафья Померанцева. Вы не скажете, почему ваша соседка меня разыскивала? Хотела, чтобы я пришла сюда… А я о ней даже никогда не слышала. Откуда она меня знает?
— Раиса не особо-то со мною и делилась, милая, — прошелестела старушка. — Слыхала только, она говорила про тебя, будто можешь ты спасти одну живую душу. Надо, говорит, на эту Агафью посмотреть и понять, есть ли у нее сердце. Захочет ли спасать?
— Какую душу? — растерялась Агата. — Кого нужно спасать? Ее?
— Нет, не ее, милая. Кого-то другого, кого она любит и о ком беспокоится.
— Но кто это?!
— О том я не ведаю. — Старушка шевельнула тонкой сухонькой рукой. — Слыхала только, дочка, Раиса все шептала, будто это с твоей матерью связано. И что это тайна. А более я ничем тебе помочь не могу.
Могильный холод упал на Агату и на несколько секунд превратил ее в ледяную статую. Мама… Тайна… Бог мой, да нет у них в семье никаких тайн! Несчастья — это да, этого навалом. Но тайны?!