– Я люблю тебя, дочь моя! Люблю и никогда не забуду! – отец выскочил прочь и громко хлопнул за собой дверью, даже не обернувшись на прощание.
Старуха лишь хмыкнула и велела пленнице опуститься на пол. Энерго-работница послушно присела, глядя перед собой невидящим взором. Удивительно, но она больше не боялась. Лишь хотела, чтобы всё поскорее закончилось. Хозяйка дома устроилась рядом с ней и, обдав Белинду тошнотворным ароматом изо рта, схватила её ладонь своей сморщенной рукой и крепко сжала.
– Ну что, умирающая, посмотрим, сколько у тебя осталось энергии!
Пара сильных зажимов, и энерго-работница ощутила резкий приступ слабости, головокружение и звон в ушах. Перед глазами поплыли пятна, однако она продолжала неподвижно сидеть.
– Ничего себе! – прошептала старуха. – Да в тебе её целые залежи!
Наконец, тело потеряло опору, и Белинда свалилась на пол. В миг перед угасанием она вспомнила серые глаза и улыбку парня на крылатых ботинках. А затем её поглотила тьма, что гораздо темнее самой чёрной ночи.
Краски души
Дождливые вечера больших городов кажутся особенно одинокими. Столичная суета вязнет в потоках воды. Яркие краски дел, эмоций и переживаний гаснут, придавленные мрачной периной влажного смога. Город на всём ходу влетает в чёрно-белый мир кино. Что сегодня в кинотеатре жизни? «Психо» или «Бешеный бык».
* * *
Дождь идёт много часов, бурные потоки воды бегут по улицам, унося мусор и палую листву. Фонарные столбы мокрыми стражами застыли вдоль тёмной улицы. Их усилий нестерпимо мало, чтобы принести достаточно света в этот тёмный, промозглый и грустный вечер.
Длинная фигура возникает в пятне света, делает положенную пару шагов по освещённому участку и растворяется в сумраке вечера. Высокий мужчина напоминает легендарного Ван Хельсинга. Силуэтом, походкой и плащом-макинтошем.
Человек попадает в новое пятно света. Всего несколько секунд и несколько шагов, чтобы преодолеть освещённый участок пути. Всего секунда, чтобы рассмотреть бледное усталое лицо, впалые щёки и сильную небритость. Широкополая ковбойская шляпа надвинута на глаза, поля намокли и повисли вниз.
Снова участок темноты прячет человека. Дождь скрывает его шаги своей журчащей шумной песней, как скрывает все звуки большого города. Город уснул раньше времени. Уснул с надеждой на новый, сухой и погожий день, отдавая ночь проливному дождю.
Свет последнего в ряду фонаря провожает человека к арке, за которой начинается двор его дома. Когда-то это слово наполняло человека радостным предвкушением и он улыбался, входя в арку. Теперь это просто место. Пустое. Потому что только его.
Гулкий подъезд приветствует мужчину скрипами и лязгом старого лифта, но он всегда ходит пешком на третий этаж. Вот и сейчас он сразу идёт к лестнице, не подходя к почтовым ящикам. На полу остаются мокрые следы его остроносых ботинок и капли с макинтоша.
Третий этаж. Его дверь справа в углу. Десять лет назад, когда они только въехали в долгожданную собственную квартиру, она была очень довольна таким положением и планировкой их дома, а он был просто счастлив. Он купался в искорках её незамутнённой подлинной радости. Теперь это просто квартира. Его.
Два поворота ключа, потом ещё три. Шаг. Щелчок выключателя. Тусклая лампа освещает маленькую прихожую с полупустой вешалкой вдоль стены. На ней вперемешку висят летняя ветровка и зимний пуховик, а внизу на обувнице соседствуют кроссовки и зимние ботинки. Мужчина стягивает мокрый плащ, осматривает без всякого интереса. Мелькает мысль: «Нужно высушить». Держа плащ в руках, скидывает промокшую обувь и идёт в ванную.
Бесстрастное застывшее лицо несколько раз мелькает в зеркале над раковиной, пока он механически, почти через силу, чистит и вешает макинтош на плечики. Зачем так же, скупыми отработанными движениями, не проявляя эмоций, мужчина чистит ботинки и ставит их сушиться. Привычка – вторая натура.
Крохотная кухня, всего пять квадратов, встречает хозяина. Тёплый абажур согревает малюсенький столик у широкого подоконника. Одинокий табурет испуганно жмётся к батарее. Холодильник слишком велик для такого маленького помещения, а для этого человека и подавно. В стылом свете его пустующие недра напоминают пасть сказочной рыбы, где махом пропадали целые флотилии.
Ужин из полуфабрикатов. Горячий, питательный, но совершенно безвкусный. Чай, несладкий и чёрный. По привычке.
Его комната, маленькая и тёмная встречает холодом и запустением. В люстре осталась всего одна лампочка из пяти, но он не вкручивает новые. Здесь мало мебели: лишь небольшой диван, старый стул да узкий шкаф с покосившимися дверцами.
Мужчина садится на диван и будто каменеет, словно скованный чарами горгоны. Он долго смотрит стену перед собой пустым и тусклым взглядом манекена. Секунды текут за секундами. Тик-тик, тик-тик. Стрелка старого будильника бежит и бежит по кругу. Неужели он просидит так до самого утра? Нет. Он проводит крупными руками по лицу и голове, сбрасывая оцепенение. Значит, время пришло.
В шкафу на полке аккуратно сложен удобный домашний костюм, особый, которой он надевает только по выходным для путешествий в мир памяти, которым стала его мастерская.
Третья дверь из прихожей заперта на ключ. Этот ключик мужчина носит на шее на тонком кожаном шнурке. Бабушка называла такие шнурки «гайтанчиком» и носила на нём маленький алюминиевый крестик. А он носит ключ.
Замок открывается плавно с мелодичным щелчком, дверь неспешно скользит внутрь комнаты, приоткрывая другой мир. Там темно, будто туда не проникает свет из прихожей. Мужчина захлопывает дверь, отрезая себя от остальной части квартиры, и пару секунд стоит в темноте, пытаясь унять учащённое сердцебиение. Всего шаг, а он будто кросс с препятствиями пробежал.
Щёлкает выключатель и мир взрывается красками.
***
КОНСТАНТИН.
На секунду мне кажется, что я ослеп от яркого света и многоцветия. За рабочую неделю, разбавляющую визиты сюда, мои глаза затягивает серая пелена. Реальный мир для меня бесцветный, зато здесь всё иначе.
Большая комната когда-то была сердцем этой квартиры. Здесь любимая собирала близких и угощала вкуснейшей выпечкой. Потом гости уходили, а мы сидели в обнимку и мечтали, что эта гостиная станет комнатой наших детей.
Своих детей не случилось. И её нет уже пять лет, но в комнате всегда есть игрушки. Теперь это моё застывшее королевство. Я вдыхаю его запах, провожу рукой по рабочему столу, рассматривая то, что на нём лежит. Заготовка будто подмигивает мне. Я улыбаюсь будущей кукле и лицо пронзает боль, за пять дней эти мышцы совсем одеревенели. Сажусь и погружаюсь в работу с головой, одевая, украшая, оживляя куклу. Я не чувствую усталости, боли в мышцах или рези в глазах, я работаю, как одержимый, пока не наступает раннее утро.
Кукла готова и отправляется в свою простую удобную коробку. Тонким маркером вывожу на коробке имя – Света, и забываю сделать вдох. Воздух становится вязким и напрочь лишённым кислорода от букв такого любимого имени, имени покойной жены. Миг, и меня отпускает.
В недетской меня ждёт три огромные сумки и в каждой из них коробки, коробки, коробки. Ровно сорок шесть коробок и в каждой игрушка для ребёнка.
Душ, бритьё, крепкий кофе. Костюм, который мы с ней купили в шутку, она говорила, что в нём я похож на Вилли Вонка. Три часа в пути на машине, и я снова здесь. Хорошо, что закончился дождь и осень заиграла красками. Да, мир сегодня цветной для меня. Потому что сегодня я – волшебник.
Меня встречает женщина с добрым лицом и тёплыми руками. Я снимаю верхнюю одежду и переобуваюсь, надеваю маску, перчатки. Это нужно, чтобы пройти дальше.
В игровой меня накрывает хор детских голосов. Такие разные и похожие одновременно. Бледные лица, синяки, катетеры, но они улыбаются всегда искренне и счастливо, несмотря ни на что. Я рассказываю им сказку о каждой игрушке, которую отдаю и верю, что новый друг поможет и поддержит своего маленького хозяина.
Слишком скоро я ухожу, а дети провожают меня радостными возгласами. Я иду по коридору, и мир выцветает, на глазах теряет краски. Я оборачиваюсь на здание, которое только что покинул. Последней теряет краски надпись на табличке у двери. Хоспис.
История Бабы Яги
На лес опустился поздний вечер. Шёл проливной дождь. В избушке Бабы Яги пахло лесными травами и яблоками. Чувствовались нотки розмарина, мяты и чабреца, дурман-травы и лаванды. На столе горела свеча.
На половике у покосившейся печи свернулся калачиком чёрный кот.
– Идём, Черныш, сметанки положу, – позвала бабушка. – Одни мы с тобой в этой глуши, может, оно и к лучшему?
Кот поднялся, потянулся, стряхивая ленивость, опустился на задние лапы и принялся умываться, зазывая гостей.
В дверь избы постучали.
– Кого это на ночь глядя несёт? Свои все уже по печкам спят, – заворчала Баба Яга, схватилась за старую клюку и, прихрамывая, поплелась узнать, кто пришёл.
На пороге стоял промокший до нитки Иван-Царевич.
– Привет, Ягуся, разреши у тебя переночевать?
– Да ты садись, садись скорее, Ванюша. Вот тебе одежда сухая, – старуха взмахнула клюкой и откуда ни возьмись, появились штаны и рубаха, и чай горячий с мёдом. Рассказывай скорее, что случилось.
– А откуда одежда-то, Яга?
– Да так, секонд-хэнд от трёх медведей, рассказывай скорее, не томи!
Поведал Яге Царевич свою грустную историю. Бросила его, оказывается, Василиса, не успели и года вместе прожить.
– Вот и верь после этого в сказку: жили они долго и счастливо, – заплакал Ваня. – Чего же ты молчишь, старая?
– А что тут скажешь, дура твоя Василиса. Упустила счастье и не поняла даже. Да и ты тоже хорош, Ванюша, не обижайся на древнюю старуху. Думаешь, я всегда такой морщинистой была? Не-е-ет! Давным-давно, слыла Марфа Яговна первой раскрасавицей на деревне. Сватались к отцу моему и деревенские мужики, и царевичи знатные. Я – дура, всем отказывала, идеального мужа искала. Но тут появился Кощей, прикинулся добрым молодцем. Пообещал отцу золотые горы и увёз в дремучий лес, пока маменька с папенькой не опомнились.