— Даже если он есть на каждом снимке, — говорит Шейла Стэкхаус, — мы легко сможем убрать его. Правда, ведь?
Байрон и Марджори объясняют, что с их шаманством в «Фотошопе» (они все равно собираются поработать над ее зубами и убрать зеленые пятна на антураже ценой в полторы тысячи долларов) они легко смогут закрыть чаи еще несколькими долларовыми купюрами. Родди обещает посмотреть, нет ли хорошего снимка среди имеющихся, снимка, на котором раздражающий элемент не поднимает свою золотую сионистскую голову на потенциального покупателя или подписчика.
Итак, мы подводим итог.
— Магическая Тачэт, — говорю я. — Королева Анна. Принцесса Анна. Леди Анна. С чаи по жизни. Величие Тачэт. Тачэт за бортом. Лицо королевы Анны. У трусливого чаи тысяча смертей. Хорошую Энн — поискать. Прекрасная Тачэт. Энн, план, канал. Анна жива! Та самая Энн. Возьми чаи, старик! Купающаяся красота. Хорошую Энн не удержать…
Из меня все это так и сыплется, я не могу остановиться, но уже ясно, что на коне сегодня — Марк Ларкин.
— Вот гад, — шепчет мне Вилли, когда мы выходим с собрания.
В пяти метрах перед нами идет победитель между Нэн Хотчкис и Бетси Батлер.
— «Энн в тысяче проявлений», — раздраженно шипит Вилли. — Боже! Это звучит так… вычурно! Мне будет стыдно говорить людям, что я работаю здесь, хотя, возможно, скоро я буду говорить об этом в прошедшем времени.
— Это в самом деле плохо, — говорю я. — Жаль, что не я предложил это. Мы все утонем в собственной изящной словесности. Тедди Чертов Рузвельт.
Вилли выпивает воды, затем сердито сминает стаканчик. Мы смотрим на Нэн, Бетси и Марка Ларкина, удаляющихся по коридору. Бетси намеренно кладет руку ему на плечо.
— Нам всем конец, — выдыхает Вилли.
Несколько минут спустя после того, как закончилось собрание, я уже нарезаю круга по этажу. Мне нечем заняться, что часто случается, иной раз бьешь балду по четыре часа кряду. Я торопливо шагаю к факсу либо к какому-нибудь из пяти копировальных аппаратов или просто хожу кругами, не задаваясь никакой другой целью, кроме как убить время и изобразить очень занятой вид.
После нескольких поворотов перед входом в комнату для леди я вижу Марджори, разговаривающую с Лесли Ашер-Соумс, помощником дизайнера. Они обе одеты в черное. Лесли держит маленькую бутылку минеральной воды, а Марджори — пластиковый стаканчик с кофе, который выглядит словно космическая капсула из программы «Меркурий». Марджори на добрых четыре дюйма выше Лесли.
— У нас «новенькая», — сообщает мне Марджори, поднимая густые темно-рыжие брови. — Ты познакомился с ней? Она сейчас у копировального аппарата Регины.
— Мне кажется, я видел ее, — безразлично отвечаю я.
Я не хочу, чтобы Марджори увидела, что я заинтересовался «новенькой». Она и без провокаций достаточно опасна.
— Ее отец — Джимми Купер, — уточняет Марджори.
(Джимми Купер — главный юрист компании, сумевший как-то добиться того, что люди вроде меня, которые с ним никогда не встречались, боялись его и ненавидели.)
— Тогда понятно, как она получила место, — говорю я.
А несколько минут спустя…
Одной рукой Айви Купер пытается вытянуть из челюстей копира зажеванный лист бумаги, а другой крутит длинную прядь волнистых каштановых волос.
«Новенькая».
— Тебе помочь? — спрашиваю я с застенчивой улыбкой.
— Я снимаю копии для Регины. Или, по крайней мере, пытаюсь…
— Она хочет, чтобы ты сняла копии с пропущенных через шредер страниц? Это она здорово придумала…
Айви состраивает забавную мордашку и сообщает, что страница порвалась только что, но была целой, когда секретарша Регины вручала ей бумаги.
Она — редакционная практикантка, лишь недавно закончившая колледж, один из того десятка колледжей, в которых учились все важные лица компании. На ней темно-малиновая юбка и бежевый трикотажный топ, ее волосы слегка жидковаты. Она еще не выглядит частью «Версаля», но скоро обязательно будет: одетая во все, или почти все, черное, с волосами, в которых можно увидеть свое отражение, с ярким, но не кричаще-безвкусным цветом помады и на пару килограмм похудевшая. Кроссовки «Конверс», определенно, не самый правильный выбор обуви для офиса. И что действительно выдает ее неопытность — это дружелюбие и милые манеры.
Я открыл копировальный аппарат и тут же немного напрягся. Некоторые женщины, я испытал это на себе, терпеть не могут, когда мужчины что-либо делают за них; другие писают от восторга по этому поводу. Я сразу распознал Айви как «писающий» тип, но не рискну делать ставку на то, что через шесть месяцев она не изменится.
Я захлопываю панель копировального аппарата и пропускаю через него лист бумаги. (Регина заказывает ящик дорогого вина для Донны Римз, фотографа, — вот что это за важные бумаги.) Марджори и Лесли Ашер-Соумс неожиданно выруливают из-за угла. Марджори ехидно улыбается, когда видит нас с Айви (лицо Лесли остается бесстрастным), и я чувствую, что начинаю краснеть так сильно, как если бы мой брат поймал меня за тем, что я нюхаю трусы племянницы.
Они сворачивают за угол и исчезают.
Я спрашиваю Айви, как ей работа в «Ит» после двух часов пребывания здесь, и она отвечает, что ей очень нравится.
— Честно? Мы говорим с тобой об одном и том же месте?
— Ну, здесь немного странновато.
— Редко кто скажет «привет» или вообще что-нибудь, да?
— А куда все только что убегали? Была учебная пожарная тревога?
Я сразу не понял, но догадался, что, когда все ушли на совещание по поводу обложки, она, должно быть, подумала, что всех эвакуировали из здания. Остались пустые кресла и мерцающие мониторы… никто не сказал ей ни слова, а она просто сидела и ждала, когда все вернутся.
— И пока только двадцать женщин сказали мне, какую сделать прическу, — продолжает рассказывать мне Айви, — какую купить губную помаду и как подводить глаза.
— Здесь это считается нормальным. Когда я только вышел на работу, один парень сказал, что мой галстук не вписывается в общую картину. Я возразил ему, что он нравится мне. Но, когда вернулся домой, я сжег этот несчастный галстук.
Она рассказывает мне, что это первая работа в ее в жизни. Это не удивительно, поскольку она — дочь Джимми Купера. Я шучу, что в свое время понадобилось три недели, пока все в редакции не убедились в том, что я не посыльный, заблудившийся в поисках ванной комнаты.
Возвращается Марджори, высовывает голову из-за угла и, выгнувшись так, что ее груди свисают, словно мешки с картошкой, говорит:
— Зэки, идет совещание… ты сможешь от нее оторваться?
Затем она вновь уходит.
Вилли Листер семенит по коридору, направляясь на планерку. Я замечаю, что руки у него сжаты в кулаки, значит, он казнит себя за что-то. Несколько секунд спустя Марк Ларкин, поправляя бабочку, словно Франклин Пэнгборн в фильме Престона Стерджеса, шествует мимо, приветствуя нас кивком.
Я предлагаю Айви пообедать как-нибудь вместе, чтобы я смог объяснить ей работу копировального аппарата и каковы внутренние пружины, заставляющие работать тот механизм, одним из винтиков которого она стала. (Перед этим я делаю небольшое вступление: «Обычно человек, который в первый же день знакомства приглашает девушку куда-нибудь, либо хамоватый сердцеед, либо псих-преследователь…») Она легко может меня отшить, но только мило улыбается, а у меня ноет сердце, как от чего-то печального. Приветливость не приживается в этой компании, равно как и в этом здании, и даже не заглядывает сюда.
Похоже, я могу надеяться на свидание.
Найтингейл-Бэмфорд. Вот где училась Айви Купер. Найтингейл-Бэмфорд. Как Брерли и Берч Уоттен, это одна из двадцати школ для девочек с вековой историей, обучение в которой стоит несколько миллионов долларов в год и которая штампует выпускниц, страдающих анорексией и поглощающих бессчетное количество прозака и валиума, будущих устроительниц благотворительных балов, владелиц конезаводов и бутиков, декораторов интерьеров, ненавидящих себя евреек, маниакально-депрессивных истеричек и домохозяек, страдающих навязчивыми неврозами и пылесосящих один и тот же угол ковра через каждые двадцать минут.
Найтингейл-Бэмфорд! Найтингейл-Бэмфорд. Брерли! Берч-Уоттен! Берч-Брергейл. Это был Бэмингейл. Галингбрер-Найтуот. Найтинберч-Бреред на Бэмгейл-сквер…
После того как Айви сказала мне, что она училась в Найтингейл-Бэмфорде, мне понадобилось несколько дней, чтобы я перестал жонглировать этими названиями в голове.
Кроме того, как я уже сказал, у нее покладистый характер.
Минут за десять до окончания рабочего дня я захожу в кабинет Вилли, чтобы переговорить с ним кое о чем. С тех пор как Марк Ларкин занял место Джеки Вутен, я нечасто здесь бываю.
Ни Вилли, ни Марка Ларкина нет в комнате. Они, скорей всего, ушли на очередное совещание к Бетси Батлер. Я представляю Вилли, сидящего рядом с Марком Ларкином, в то время как нога Вилли нервно подрагивает от сдерживаемого желания задушить нового коллегу.
Я замечаю что-то в ящике для корреспонденции Марка Ларкина. Это угол яркого-желтого прямоугольника, аккуратно прикрытого бумагами и журналами. Я подхожу к столу и сдвигаю корреспонденцию в сторону.
Это корректура «Бесплодной земли» Итана Колея, влажная и липкая, на которую приклеена маленькая записка от отдела рекламы: «С наилучшими пажеланиями автора».
Марк Ларкин готовит рецензию на ту же самую книгу?
Сколько же человек Регина Тернбул бросила на рецензирование этой вещи?
До конца дня у меня из головы не выходил этот желтый сверток. Дома я ворочался и вертелся в кровати с полчаса, пока не уснул, хотя обычно засыпаю, как только голова касается подушки. Мои мысли болтались между Уотингфорд-Найтгейлом и тем маленьким уголком горчичного цвета, который постепенно превращался в острый наконечник стрелы, способной заколоть меня.
Они избавились от зеленого пятна, придали глазам, которые были просто карими, бирюзовый оттенок, убрали пару изъянов фотопечати и закрыли чаи еще несколькими купюрами.