Обложка вышла с заголовком «Энн в тысяче проявлений», и Энн Тачэт так никогда и не заметила, по крайней мере не пожаловалась, что что-то было убрано со снимка.
4
Я отчаянно хочу жениться на Лесли Ашер-Соумс, которая несколько месяцев назад тоже была «новенькой». Я помню, как Марджори представила нас друг другу, а также наш тридцатисекундный разговор ни о чем. Не запомнилось, где мы были, что говорили, а также никаких деталей, кроме того, что после знакомства Марджори сказала мне: «Только притронься к ней, и я отрежу тебе мошонку». Я содрогнулся, потому что в тот момент она держала в руке лезвие «Икс-Акто» и сделала жест заправского хирурга.
Зато я хорошо помню, где я был, когда познакомился с Марджори Миллет. (Ее отец сменил имя Морриса Миллштейна на Мартина Миллета в пятидесятых. Он трудился в «Версале» много лет назад — тогда тут еще в основном работали гетеросексуалы — и преуспел.) Я выходил из мужского туалета и, как со мной часто случается, когда я ношу костюм, так сильно был занят тем, чтобы аккуратно заправить рубашку в брюки, что забыл застегнуть молнию. Тут я и встретил эту похожую на изваяние женщину, ростом в пять футов девять дюймов, в черной юбке, черных колготках и красной шелковой блузке с тремя большими черными пуговицами. У нее самые густые волосы, какие я только видел: красные, как пожарный автомобиль, и взметнувшиеся брызгами, как шампанское. В руках у нее была, конечно же, бутылка минеральной воды. И не успела дверь за мной закрыться, как она сказала: «У тебя ширинка расстегнута, ковбой».
Дверь закрылась, ударив меня по спине, я поглядел вниз и обнаружил, что она оказалась права! Но это не был край рубашки, высовывавшийся из моей ширинки, как слоновий хобот. Вообще, сама молния была едва заметна.
— Привет, я — Марджори Миллет, — представилась она. — Я работаю здесь.
Протянув руку, я окинул ее взглядом: у нее невероятная фигура, безумно красивые волосы, но кожа немного морщинистая, а щелки зеленых глаз располагаются слишком близко друг к другу.
— Ты руки вымыл? — спросила она, и моя ладонь повисла в воздухе.
— Да.
— Ну, тогда я не стану пожимать тебе руку, — сказала она, улыбнувшись, и ушла.
Это было три года назад. Но я это помню.
Ну да вернемся к настоящему…
Я сижу в художественном отделе, Лесли и Марджори разговаривают с Байроном Пулом, арт-директором. Регана в Париже, на каком-то показе мод, работы не очень много, и люди расслаблены. Я почти не прислушиваюсь к разговору, но внезапно до меня доносится:
— …мой дедушка и Уинстон Черчилль были хорошими друзьями.
Я отворачиваюсь от них в тот момент, когда Лесли это говорит, что весьма кстати, так как в голову мне ударяет кровь и лицо начинает неудержимо краснеть.
Взяв себя в руки, я поворачиваюсь к ним и смотрю в жемчужно-серые глаза Лесли. Она сидит за своим столом, и экран монитора подсвечивает ей носик сапфирово-голубым цветом. Я спрашиваю:
— Ты шутишь, что ли?
— Провалиться мне сквозь землю, вовсе не шучу.
Конечно, нельзя сказать, что в ней мало привлекательного, хотя и немаловажно, что Уинстон Черчилль был другом их семьи. Она умная, очень талантливый дизайнер и милая, несмотря на то что немного худовата. У нее прекрасная кожа, хотя трудно сказать, что можно сделать с кожей, если ей заниматься. Она около трех футов четырех дюймов ростом, и у нее — позвольте мне эту вольность в отношении будущей супруги (а я серьезно настроен по поводу женитьбы) — маленькие груди, торчащие вверх, словно лица прохожих, который смотрят на человека, собирающегося спрыгнуть с крыши здания.
Акцент также способствует успеху.
Она — англичанка (четверть персонала компании — англичане, остальные три четверти жалеют, что таковыми не являются) и обладает этой восхитительной, замечательной манерой, присущей некоторым женщинам-англичанкам, — парить на высоте пяти сантиметров над землей.
Ее семья владеет поместьем в Болтонсе, в Южном Кенсингтоне. Я представляю большой дом в старинном стиле, расположенный в местечке с названием из книги Е. М. Форстера, стены которого увешаны длинными, как жирафы, портретами ее предков до двадцатого колена.
И ее акцент… Она говорит как репортер Би-би-си, ведущая репортаж из экзотической горячей точки, окруженная чеченскими боевиками или членами группировки «Тигры Тамилы и Лама», или как солистка с розовыми волосами одной из групп новой волны восьмидесятых.
Это идеальная партия.
— Ты встречалась когда-нибудь с Уинстоном Черчиллем? — спрашиваю я.
Остальные смотрят и слушают, но они отступили на второй план.
— Ох, нет. Он ушел из жизни задолго до того, как я появилась. Но он спал в моей комнате несколько раз. Папа говорит, что если вдохнуть очень глубоко, то можно унюхать запах его сигар.
Я стою на расстоянии добрых трех тысяч миль от той комнаты, но все равно испытываю соблазн вдохнуть всей грудью.
Лесли не сильно показывает себя на работе: ни тело, ни характер. Либо она слишком скромная и сдержанная… либо ей нечего особенно показать. Все, что можно увидеть, это тонкие запястья и предплечья, ну и, может быть, сантиметров пять плеча, если повезет. У нее белое и мягкое лицо, как облако. Брюнетка, немного подкрашенная хной, она обладает самыми лучшими волосами среди дам корпорации «Версаль паблишинг»: шелковыми, мягкими и послушными. Они всегда убраны в «конский хвост».
Когда она сказала, что ее дед был знаком с Уинстоном Черчиллем, я почувствовал себя так, будто его пятитонный бронзовый памятник гигантской косой чертой рухнул с небес, разделив всю мою жизнь на «до» и «после». В эту секунду я осознал несколько вещей: я не становлюсь моложе; я хочу жениться; я хотел бы жениться на Лесли Ашер-Соумс; для меня будет выгодно жениться на Лесли Ашер-Соумс в плане карьеры; я должен вплотную этим заняться; я не собираюсь сдаваться. Отныне я — капитан Ахаб, доктор Ричард Кимбалл и инспектор Жавер, а она — Большой Белый Кит, Однорукий Бандит и Жан Вальжан.
Но при нынешнем положении вещей Лесли Ашер-Соумс не выйдет за меня.
Поэтому мне необходимо это положение изменить.
Только подумать, благодаря моему знакомству с ней всего лишь три человека (она, ее дед и Уинстон Черчилль) отделяют меня от звездных личностей двадцатого века:
Франклина Делано Рузвельта, Иоахима фон Риббентропа, Невила Чемберлена, короля, который отрекся от престола ради женщины, которую любил (Эдварда какого-то), Эйзенхауэра, Джона Кеннеди, Гарри Трумэна, королевы Елизаветы, лорда Бивербрука и Иосифа Сталина.
И всего лишь четыре человека отделяют меня от Глэдстоуна, Дизраэли[6], королевы Виктории и Адольфа Гитлера!
Черт, мне больше никогда так близко не подобраться к этим людям!
Надо быть осторожным. Самый быстрый путь к Лесли лежит через ее начальницу Марджори (Марджори — помощник арт-директора, Лесли — помощник дизайнера), но доверять Марджори не приходится. Если бы я заболел, она дала бы лекарство, чтобы спасти мою жизнь, но сначала заставила бы меня перелезть голым через колючую проволоку под напряжением.
Мне кажется, Лесли однажды упомянула о своем парне.
Я как-то раз соврал для пущего эффекта: «Мне, возможно, придется лететь в Лондон за материалом».
(Это была неприкрытая ложь.)
— Ну, тогда ты просто обязан встретиться с Колином. Я настаиваю! — сказала Лесли.
Колин не может быть ее братом, потому что иначе она сказала бы: «Ну, тогда ты просто обязан встретиться с моим братом!» И своего отца она вряд ли называет просто по имени. (Может быть, это ее собака, и она сказала «с колли»?)
Не знаю, смогу ли открыто соперничать с неизвестным Колином; наверно, это так же безнадежно, как бодаться с каким-нибудь Жан-Полем, Клаусом или Жан-Карлом… но, если ее парень живет за океаном, тогда наши шансы равны — будь у него хоть сорок дефисов в имени и восемьдесят рубашек «Тернбул энд Ашер» в шкафу.
Моим первым порывом после того, как услышал о Колине, было немедленно броситься к Марджори и спросить:
— Ну, и кто же этот Колин?
Марджори сказала бы мне, что это жених Лесли, добавив, что он миллионер, брокер фондовой биржи, а еще фотомодель и наследник на титул герцога, даже если бы это было совсем не так.
А затем она бы пошла к Лесли и предупредила ее:
— Захарий Пост заинтересовался тобой. Будь осторожна. Он классный парень, но от третичной стадии сифилиса его отделяет только появление язв.
Лесли Ашер-Соумс появилась на свет с дефисом. Я тоже мог бы обзавестись дефисом, если поднапрячь фантазию. Но у нее вдобавок имеется очень важная запятая в наименовании должности.
Ее отец — директор европейского филиала «Компаньон» в «Версале». Он проживает и работает в Лондоне; я думаю, он зарабатывает не меньше четырехсот тысяч долларов в год, но, возможно, что я занижаю сумму вполовину.
«Запятые» — современные объекты вожделения. У нас работают: «Вице-президент, Творчество»; «Управляющий менеджер, Мода», «Исполнительный редактор, Стиль». На самой верхушке списка предпочтительных должностей стоит «Заместитель директора, Грим», возможно, вскоре ее сменит что-нибудь еще более смехотворное, вроде «Научный редактор, Кремы против увядания кожи».
У меня нет запятой. «Помощник редактора» как-то не попал в заветный список. Да и звучит это так же, как «Разносчик кофе» или «Отправитель факсов».
«Двоеточие» — следующая по важности вещь. Гастон Моро, которого раньше называли «Генеральным директором», теперь указывается везде как «Генеральный директор: Председатель Художественного совета».
До того как я прибавлю к своей фамилии дефисы Лесли, мне нужно обзавестись запятой. А еще мне остается только надеяться, что она не вырастет. Если она станет «Дизайнером: Художественный отдел», а я буду просто помощником редактора, мне не останется ни единого шанса. Это как если бы медсестра вышла замуж не за хирурга, а за оператора рентгеновского аппарата.