— Они не берут мою статью о Рейчел Карпентер, — стенает Вилли.
Утро, на рабочих местах еще почти никого нет. На его столе лежат пять факсов, написанных от руки таким небрежным почерком, что почти ощутим запах шампанского. В них попадаются целые предложения на других языках, возможно, даже на недавно придуманных, это для колонки Бориса Монтегью.
— Они зарубили ее? Всю статью?
(Рейчел Карпентер — молодая режиссер, «enfant terrible»[7], которая получила какой-то приз на Сандансе за свою первую работу.)
— Да. На куски. Наглухо, — отвечает Вилли, делает большой глоток переслащенного кофе, и мы смотрим на двух редакционных помощников неопределенного пола, толкающих по коридору перед нами вешалку с дорогой одеждой в сторону отдела моды.
— Очень жаль. А что поставят на ее место? — спрашиваю я.
— Тедди Рузвельт сделал дутую рекламу Тада Райта на две страницы.
Тад Райт… требуется время, чтобы соотнести это имя с человеком. Скороспелый художник, без таланта, но пробивной… маленькая «звездулька» в толпе Шнобелей и Салли в семидесятых и ранних восьмидесятых… а затем ничего.
— Он еще жив? — интересуюсь я.
— Нет, но он восстал из мертвых только затем, чтобы отыметь меня. А что с твоим материалом о Лерое Уайте?
— В подвешенном состоянии. Регина сказала, что из этого может получиться «гвоздь» номера, но каждый раз, когда я показываю его Нэн, что-то встает на пути.
— А мне пока нужно скомпоновать все это к завтрашнему утру!
Он взмахивает факсами по направлению ко мне — испугавшись, я отшатываюсь назад, словно вампир от связки чеснока. Борис Монтегью ведет колонку светской хроники, которая идет в конце «Ит»; Борис — никто в нашем журнале не встречался с ним лично — пишет о королевских семействах, миллионерах, плейбоях, «сливках общества», графинях и их извозчиках. У него нет дома, по крайней мере, никто об этом ничего не знает; он просто путешествует из Парижа в Лондон, оттуда в Нью-Йорк, оттуда в Люцерну, оттуда в… куда угодно, останавливаясь в домах приятелей-миллионеров или располагаясь на их яхтах. Быстро меняющийся, самоуверенный («Разве в данный момент виконтессе Софии Каппобьянко — о, как же меня достало называть ее королевскую задницу виконтессой — не запрещено появляться в обществе с неприкрытым уродливым лицом?..»), политически некорректный (иногда его просто ненавидят) Борис либо восхваляет в прессе до небес своих друзей и оказывающих ему прием хозяев, либо бьет их в спину. Черкнув пару предложений, он отсылает их Вилли (которому приходится лепить из них что-то осмысленное), затем перемещается на какой-нибудь очередной пьяный кутеж на виллу с видом на озеро Комо, в замок в Корнуолле или на бал-маскарад в Сан-Ремо. Его рубрика содержит длинные заметки, изобилующие путаными оскорблениями, недомолвками, вроде: «Если бы Арманд Сент-Клер Стингчиз, когда-то один из лучших игроков в поло в Европе, не был таким невозможным пьяницей и презренным развратником, он мог бы до сих пор оставаться моим другом, но… Моя голова раскалывается и непременно взорвется, если только мне не удастся поспать… Я слышал, что Мари-Франс Галльярд, красивейшая женщина своего времени, опускается до компании импотента, вора и подхалима Тэдди де Путанеска, человека, которому я не доверил бы присматривать за отверстием в доске от выпавшего сучка…»
Когда Вилли приходится составлять колонку Бориса Монтегью, его настроение становится, по понятным причинам, очень мрачным. Но больше никто не в силах взять эту работу на себя.
— Тебе нужна моя помощь? — спрашиваю я Вилли.
— Нет, но мне…
Входит Марк Ларкин, вешает на спинку кресла свой идиотский толстый пиджак синего цвета, кладет на стол «Таймс», «Уолл-стрит джорнал» и «Экономист». На нем галстук-бабочка и красно-зеленый жилет. Он пытается показать, будто у него полно первоклассной одежды, но он все равно предпочитает носить пиджак марки «Трипл фэт гуз»…
— Привет, ребята, — говорит он.
Вилли поднимает взгляд от факсов Бориса Монтегью и, не мигая, глядит на Марка Ларкина.
— Твоя статья о Таде Райте выбила из номера кое-что мое, — говорит ему Вилли. — Ты знал это?
— Ох, какая неприятность. Мне ужасно жаль, Вилл.
(«Вилл» — это творческий псевдоним Вилли, но Марк Ларкин является единственным человеком, кто зовет его так.)
— Мне действительно очень жаль, — добавляет он, что тут же убеждает меня в обратном.
За толстыми линзами его очков никогда невозможно прочитать истинное выражение его рыхлого розового лица.
— Да ладно, все было по-честному, — почти шипит Вилли.
Он начинает по-настоящему его ненавидеть. Это может оказаться забавным.
— Хотелось бы знать, на каком мы этапе со статьей о Лерое Уайте? — спрашиваю я Нэн Хотчкис в ее кабинете.
Я сообщаю, что журнал «Бой» собирается пустить Лероя в качестве главного материала номера, если «Ит» отказывается (что является неправдой). Нэн находится пролетом выше на служебной лестнице по сравнению с Шейлой Стэкхаус, и ее кабинет более уютный, или, может быть, это только кажется оттого, что в нем нет фотографий мужа, выглядящего словно приговоренный к смерти заключенный. Пока я стою в нескольких шагах от нее, Нэн выполняет какую-то работу, глядя на бумаги перед собой и не обращая взор на человека, с которым разговаривает.
— У тебя на данный момент есть рыбка покрупнее, чтобы ее поджарить, — говорит она.
— Да нет, у меня нет ничего подходящего.
— Ты уверен?
Она поднимает на меня глаза и слегка улыбается. «Что-то назревает», — догадываюсь я, опускаясь в кресло.
— Я ухожу отсюда, Зэки, и скажу об этом Регине в пятницу. На кой хрен мне ждать больше, — отчетливо, но с усилием выговаривает Нэн.
Но это грандиозная новость! Откроется вакансия редактора. Может ли такое быть? «Запятая», которая мне нужна, чтобы приобрести «дефис» — возможно, это она и есть. Путь к «двоеточию» открыт!
— Куда ты уходишь? — спрашиваю я ее.
Но она может идти хоть в «Бургер Кинг» — это уже не важно, главное, что она уходит.
У меня есть несколько предположений насчет того, куда бы она могла уйти, — старшим редактором в «Эпил» или в «Эго» (оба названия принадлежат «версальским» изданиям), может быть, куда-нибудь в Европу, — но она не признается, даже если угадаю.
— Я собираюсь замолвить за тебя слово Регине, — сообщает она мне, вкладывая какие-то бумаги в свой «Филофакс». — Я порекомендую тебя ей и Бетси на эту должность. Думаю, ты потянешь. Я не вижу причин, по которым ты не мог бы ее занять.
— О! Большое спасибо Нэн. — Я готов схватить ее за большие собачьи уши, засунуть органайзер ей в рот и, не медля ни секунды, вытащить ее, к чертям собачьим, из кабинета, чтобы тут же перенести сюда свои вещи. — Но почему я, а не Вилли Листер или Лиз Чэннинг?
— А почему не ты? Я думаю, что у тебя не меньше опыта, чем у них. Ты подходишь, потому что умеешь работать в команде.
— Да. Я думаю, что подхожу.
Около секунды я нахожусь под впечатлением восхвалений в свой адрес.
Но затем у меня начинает сводить живот от осознания факта, что я подхожу.
Я завидую Вилли не потому, что он лучше пишет и редактирует, чем я, — хотя так оно и есть на самом деле, — а потому, что он не только посещал Гарвард, но и играл в университетской команде полузащитником на линии.
Время от времени, особенно приняв немного на грудь, он достает видеокассету. Матч Гарвард — Йель на каком-то местном телеканале Новой Англии: идет дождь, и поле представляет собой большую грязную лужу, полную ила, с островками дерна. Вилли всегда прокручивает кассету на ускоренном воспроизведении вплоть до четвертого периода. Пока он проматывает, на экране видна массивная фигура в красной форме с номером «99»: светлые волосы выбиваются сзади из-под шлема и развеваются, как хвост скаковой лошади, грязь разлетается вокруг шрапнелью. Вилли сбивает игроков с ног, вышибая из них дух, он бьет по яйцам, ставит подножки — и получает желтый флажок.
Он останавливает перемотку, и камера выхватывает игрока под номером «99», сидящего на скамейке в тот момент, когда Гарвард проводит атаку.
«Этот огромный старый лягающийся мустанг, Вилли Листер, девяносто девятый номер, — говорит нараспев комментатор, копируя Кайта Джексона, — сегодня глубоко запустил свои окровавленные когти в многострадальную шкуру йельцев».
Фигура Вилли, сплошь заляпанная грязью, выглядит размытой из-за тумана и дождевых капель на объективе камеры, однако хорошо видно, как он поднимает руку… с сигаретой в ней. Вилли надевает шлем и покуривает за боковой линией во время игры Гарварда с Йелем!
— Ох, зря он так себя ведет, — произносит цветной комментатор.
— Я уволен. — Вилли снова психует, обхватывая голову руками и выходя из себя по всякому ничтожному поводу.
— Нет, ты не уволен, — но я перестал слушать его еще пять минут назад.
— Нет, со мной все кончено. Из меня отбивную сделают. Бифштекс из пашины. Мясо на ребрышках, порция фарша — и это все обо мне.
Его диван пахнет пылью, с одного края из него торчат ржавые пружины, как раз там, где находятся мои ноги. Половина набивки вылезла наружу, и мне кажется, будто я на надувном плоту дрейфую в бассейне.
— Я хочу сказать, присмотрись, — говорит Вилли, сидя возле окна на шатающемся деревянном кухонном столе, черном от глубоко въевшейся грязи. — Меня быстро выводят из состава. Все признаки налицо.
— Ты уже год говоришь это.
— Да, но нужно время, чтобы вынудить меня уйти. — Вилли скребет подбородок, на котором четко обозначился треугольник золотисто-коричневой щетины. Растительность на лице Вилли появляется так быстро, что «пятичасовая тень» наползает уже около трех; Регина даже делала ему замечания. (Вилли сам рассказал мне эту историю — не знаю, правда ли это. Жалующиеся люди обычно склонны все преувеличивать. Но однажды, придя на работу, я обнаружил, что надел разные носки, и Регина до конца дня заваливала меня унизительными сообщениями по электронной почте по этому поводу.)