Мсье Югон легко обнаружил свидетельство о крещении Анн Ренье в приходе Сен-Мишель-де-Лион и собрал ряд сведений об этой семье. Труднее оказалось установить личность Франсуа Ренуара. В свидетельстве о браке не упоминаются родители жениха. Историк безуспешно перерыл архивы всех приходов Лиможа и окрестностей, пока его внимание не привлекло имя священника, который до революции служил при городской больнице. Его звали Ленуар. Вполне естественно, что это сходство имен, их почти полное созвучие возбудили любопытство историка. Тем более, что ему уже пришлось встретиться с именем Ленуара: так звали должностное лицо, обручившее в 1796 году супругов Ренуар. Антикартезианское побуждение мсье Югона было вознаграждено находкой в церковных архивах больницы, где служил аббат Ленуар, следующей записи: «В год нашего господа 1773, в восьмой день января месяца, был мною крещен подкидыш, новорожденный мальчик; ему дали имя Франсуа…». Югон так формулирует сделанные им на основании этих находок выводы: «Если при подкидыше не оказывалось никаких бумаг о происхождении, ему, согласно обычаю, давали только имя; позднее к нему добавляли фамилию, нередко по фамилии восприемника». В Лиможе имя Ренуаров встречается. Остается не установленным, почему его присвоили подкидышу.
Двадцать три года спустя, в 1796 году, этот Франсуа женился на Анн Ренье. Писец, делавший запись, удовлетворился устным объявлением фамилии жениха и записал «Ренуар», без немого «д» на конце. Супруги не обратили внимания на это усеченное написание — они были неграмотны. Таким образом, воображение писца узаконило фамилию нашей семьи.
Вот что говорит Воллар[4] во второй главе своей книги «Жизнь и творчество Пьера-Огюста Ренуара»[5]. Рассказ ведется от имени моего отца. «…Мать часто рассказывала, как моего деда (чья семья дворянского происхождения погибла во время террора) подобрал ребенком башмачник по имени Ренуар». Я отдаю дань восхищения книге Воллара. Но не следует все в ней принимать за евангельское слово. Прежде всего потому, что Ренуар был не прочь заставить торговцев картинами иногда быть посговорчивее; и главным образом потому, что Воллар, этот великий коммерсант и одновременно мечтатель, жил в плену своей мечты. Мой отец говорил про эту книгу: «Воллар очень хорошо пишет про Воллара». Ему, впрочем, казалось, что книга о нем самом не может расцениваться серьезно: «Если его это забавляет — пусть пишет!». И он добавлял: «Тем более, что никто не станет читать». В этом он ошибался.
Если титулы мало занимали Ренуара, он зато радовался тому, что деда усыновил сапожник: «Подумать только, что я мог родиться в интеллектуальной семье! Пришлось бы потратить годы на то, чтобы освободиться от ложных представлений и видеть вещи такими, какими они есть, да еще руки ничего не умели бы делать!»
Он постоянно говорил о «руках». По ним надо судить о новом знакомце: «Ты видел этого человека… пока он открывал пачку сигарет… несомненно хам… а та женщина, как она поправила прядь волос движением указательного пальца… наверняка славная особа».
Ренуар говорил: глупые руки, остроумные руки, руки буржуа, руки потаскухи. Обычно, чтобы узнать, насколько человек искренен, ему смотрят в глаза. Ренуар смотрел на руки. Если бы его попросили перечислить части человеческого тела по степени их значения, он, несомненно, начал бы с рук. У меня хранится в ящике старого письменного стола пара перчаток, принадлежавших ему, — из тонкой кожи, бледно-серого цвета. Их размер заставляет задуматься. «Поразительно маленькие руки для мужчины, и так красиво удлиненные», — говорила Габриэль[6].
Возвращаюсь к сведениям господина Югона.
После женитьбы Франсуа поселился в Лиможе и работал сапожником. У молодых супругов было девять детей. Старший, Леонар, родившийся 18 мессидора VII (1799) года, стал портным и покинул родной город. 17 ноября 1828 года он женился в Сенте на Маргерит Мерле, швее. Они возвратились в Лимож. От этого брака родилось семеро детей. Первые двое умерли в младенчестве. За ними шли Анри, Лиза, Виктор, Пьер-Огюст, мой отец, и Эдмон, родившийся в Париже.
Привожу свидетельство о рождении Ренуара: «Сего дня, 25 февраля 1841 года в три часа пополудни, перед нами, помощником господина мэра города Лиможа, предстал Леонар Ренуар, портной, 41 года отроду, проживающий по бульвару св. Екатерины, и предъявил нам ребенка мужского пола, родившегося у него в шесть часов утра, от предъявителя и Маргерит Мерле, его супруги, 33-х лет, которого они нарекли Пьером-Огюстом».
Прадед Франсуа умер в 1845 году, после чего дед Леонар переехал в Париж. Моему отцу было четыре года. Он вырос и сформировался в столице. Лиможские воспоминания раннего детства быстро выветрились. Ренуар считал себя парижанином. В то время площадь Лувра не переходила в парк Тюильри, а примыкала к дворцу того же названия, который сожгли во время Коммуны. Ныне эта эспланада украшена цветником. Трудно себе представить, что в 1845 году на этом месте стояли дома и улица Аржантей простиралась до самой набережной. Дома были выстроены в XVI веке при королях династии Валуа; в них размещались семьи дворян королевской охраны. Облупившиеся капители, треснувшие колонны и остатки гербов свидетельствовали о былом великолепии этих зданий. На смену первым благородным владельцам давно пришли менее взыскательные преемники. Именно в одном из этих домов дед снял свободное помещение и поселился в нем с семьей.
Невольно возникает вопрос — как могли короли терпеть столь ничтожных соседей буквально под носом? Это был целый квартал с лабиринтом запутанных улочек, проложенных как попало. В окнах висело белье, кухонные запахи изобличали скромный обиход жителей.
Мой отец видел в этом равнодушии королевской семьи к простонародным запахам и шумам один из пережитков «добуржуазных» нравов. «Демократия отменила дворянские титулы, чтобы заменить их не менее ничтожными отличиями». Он ненавидел разделение современных городов на нижние кварталы, буржуазные, рабочие и т. д. «Аристократические кварталы стали выглядеть зловеще», — говорил он, и с внезапным негодованием добавлял: «Лучше сдохнуть, чем жить в Пасси». Пасси был для него козлом отпущения. «Это прежде всего не Париж, а большое кладбище, выстроенное у ворот Парижа». Рассказывая о какой-то даме, которая заказала ему портрет и которую он выпроводил, потому что она показалась ему чересчур напыщенной, он добавил: «Она наверняка из Пасси».
Таким образом, Луи-Филиппа, «короля-буржуа», очевидно, не очень стесняла близость жителей старых домов. Ренуары, со своей стороны, считали вполне естественным быть соседями потомков короля Генриха IV. Местные мальчуганы не замедлили принять в свою среду юного лиможца и допустить его в свои игры, самой любимой среди которых была «жандармы и разбойники». Эти игры во дворе Лувра не обходились без криков и потасовок. Целый рой мальчишек сновал чуть не между ног дворцовой стражи. Гвардейцы просили родителей следить за своими отпрысками. Матери, вмешиваясь, раздавали шлепки налево и направо, после чего крики и шум возобновлялись. Во дворце отворялось окно, дама очень почтенного вида делала сорванцам знаки, прося угомониться. Подобные голодным воробьям, они тотчас собирались стайкой под этим окном. Тогда появлялась другая дама и происходила раздача конфет. Таким путем королева Франции покупала себе некоторый покой. По окончании раздачи придворная дама затворяла окно, королева Мария-Амелия[7] возвращалась к домашним обязанностям, а мальчишки к играм.
Нечего говорить, что Леонар Ренуар, его жена и дети приехали в Париж дилижансом. Путешествие от Лиможа до Парижа длилось несколько более двух недель. Отец его не запомнил, но дядя Анри кое-что мне рассказывал. Особенно памятной осталась духота внутри этого закупоренного ящика на колесах, куда воздух проникал через крохотное окошечко. Перед переездом Ренуары распродали все, что не было насущно необходимым. Все облачились в лучшее платье. То была одежда, скроенная самим отцом из добротного местного сукна, способного защитить от суровой лиможской зимы. Однажды, когда солнце жарило особенно сильно, с маленькой Лизой случился обморок. Тогда кучер взял ее на козлы и на следующей станции заставил выпить стакан виноградной водки. Моя бабка замешкалась и не успела избавить дочь от такого радикального лекарства.
На остановках все собирались вокруг хозяйского стола. Ехавший с Ренуарами коммивояжер всякий вечер рассказывал один и тот же случай: про нападение на дилижанс, при котором он будто бы присутствовал. Разбойники заставили пассажиров выйти, отобрали деньги, багаж и платье. Рассказчик избежал общей участи, так как, будучи мертвецки пьяным, валялся под лавкой в карете и остался незамеченным. Час спустя, когда дилижанс уже продолжал свой путь, он проснулся и чрезвычайно удивился, оказавшись окруженным спутниками в костюме Адама. После обеда бабка с Лизой отравлялись в комнату для постояльцев. Леонар Ренуар и мальчики спали на соломе в конюшне. Во Франции и поныне сохранилось несколько таких почтовых станций. Одну из них можно и сейчас увидеть к северу от Сент-Этьенна, на перекрестке двух дорог. Большой дом с серыми стенами, с рядом одинаковых небольших окон и черепичной крышей выходит углом к дорогам. Его фасад делит величественный проем ворот, зияющий как огромный зев. Всякий раз, когда я попадаю внутрь, меня поражает красота деревянных перекрытий. Стропила возносятся к коньку крыши, словно взлетают. Перекрещивающиеся балки образуют деревянное кружево. Это напоминает трюм большого перевернутого корабля. Конюшни и каретники, построенные вокруг просторного крытого двора, составляют центр всего заведения. Двор похож на перрон железнодорожного вокзала. Лошадей привязывали к яслям, проезжие сидели в общем зале за кружкой местного вина. В последний раз, когда я там ночевал, станция работала, как прежде. Место дилижансов, естественно, заняли грузовые машины. Водители — эти последние поэты больших дорог, — по счастью, не объезжают постоялый двор. Они, как и я, несомненно, представляют себе тяжелые кареты с окованными железом колесами, запряженные шестеркой сытых першеронов; лошади с грохотом и стуком, с искрами, высекаемыми подковами о булыжники мостовой, влетают на тихий двор станции; навстречу дилижансу выбегают служанки в накрахмаленных юбках, кучер, не слезая с козел, залпом осушает кружку легкого вина, которую хозяин торопится нацедить в погребе и, по обычаю, преподносит герою минуты — тому, кто на мгновение вносит в существование этих сонных деревенских жителей иллюзию приобщения к городской жизни, известной им только понаслышке.