Когда кто-нибудь из детей заболевал, жизнь в доме останавливалась. Мой дед, не задумываясь, откладывал работу. Нормальная жизнь возобновлялась лишь с выздоровлением. Следует сказать, что, прежде чем объявлялось о болезни, бабушка должна была убедиться в серьезности заболевания. Про родителей отца следует еще сказать, что у них не было долгов и что из страха перед увеличением расходов они избегали знакомства с людьми более состоятельными.
Они были в меру религиозны. Дед не ходил в церковь, но требовал, чтобы дети ее посещали. Бабка говела на пасху, но не доверяла кюре, считая их интриганами. Каждое воскресенье она водила свою небольшую семью в церковь, выбирая всегда разные и стараясь попасть к литургии, чтобы послушать орган. Иногда они ходили в церковь св. Роха (шестьдесят лет назад Бонапарт расстреливал из пушек на ее паперти роялистов и спас республику, чтобы впоследствии лучше с ней расправиться). Ренуары ходили также в церковь Сен-Жермен д’Оксерруа. Бабушка, несомненно, показывала своим детям окно Лувра, из которого в Варфоломеевскую ночь Карл IX стрелял из аркебузы по протестантам, пытавшимся найти убежище в церкви.
Весной, когда начинали зеленеть деревья набережных, посещали Нотр-Дам. Прогулка вдоль Сены бывала восхитительна. Юный Ренуар впитывал Париж с каждым вздохом, всеми порами он проникался им. Воздух наполнялся дыханием города: запахами рынков, крепким духом лука-порея, перемешанным с робким, но стойким ароматом сирени; все это разносил легкий терпкий ветерок, который и составляет, в сущности, парижский воздух. Это не влажная жара Нормандии, когда млеют на солнце сочные травы и дуреют мухи; не пьянящий аромат пересохших пустошей Юга, вдруг изгоняемый резким порывом мистраля; не резкое дуновение стран Востока, острое, как бритва, порождающее нервное расстройство. Воздух Парижа, до того как его заразили выхлопы автомобилей, был, как всё в этом городе, умеренным и уравновешенным.
Когда знаешь творчество Ренуара, излишне напоминать о ласковых горизонтах, открывшихся его детским взорам. В пейзаже Иль-де-Франса нет ничего резкого. Нынешние люди пытаются разрушить его гармонию красками, лишенными тонкости, приличествующей северным странам. Холодное освещение мирится с кричащими зелеными и ослепительно желтыми цветами… Но только не Париж. К счастью, климат защищает его красоту. Яркие афиши очень скоро тускнеют под влиянием осенних туманов; лишенные изящества стены осыпаются под действием мелкого дождика. В этом городе выросли Франсуа Вийон[16] и Мольер, Куперен[17] и Ренуар. Он продолжал создавать художников всего мира.
Детям Ренуаров было неизвестно понятие «разодеться по-праздничному». Бабка требовала, чтобы они выглядели прилично при всех обстоятельствах. На кухне и для беготни на улице мой отец надевал старые штаны, но вне этих опасных обстоятельств он всегда носил один и тот же костюм. В воскресенье, при выходе из церкви, бабка с сочувствием смотрела на кумушек, перетянутых корсетом и тащивших за руку детишек, еле двигающихся в своих накрахмаленных обновках и тесной обуви.
Наступило время отдавать моего отца в школу. Ему купили черный фартук и кожаный ранец, который носили на спине, на манер солдатской сумки. Школа, разместившаяся в служебных помещениях старого монастыря, находилась в сотне-другой метров от дома и ведали ею братья Христианских школ.
Во времена террора, в 1793 году, был опубликован декрет Робеспьера, учреждавший бесплатные школы и обязывавший всех молодых французов обучаться чтению, письму, счету и основам сольфеджио. Дети освобождались от посещения публичных школ, если родители могли доказать, что ребенок обучается всему этому частным образом или любыми иными средствами. Декрет не был отменен: короли сохранили наследие своего врага. Они лишь содействовали открытию монашескими орденами школ, существовавших наряду с коммунальными. Школу отец посещал с несколькими товарищами своих детских игр и выучился читать, писать и считать с той добросовестностью, которую он вкладывал во всякое дело. Классы помещались в низких, очень темных, сводчатых помещениях. Мой отец вспоминал, как он был несколько раз наказан за то, что плохо читает, на самом деле он просто не разбирал написанного из-за плохого освещения. Наказанного ставили в угол, что, кажется, практикуется и сейчас в некоторых детских школах. Рассеянных учеников ставили на колени у стены и надевали им на голову дурацкий колпак, украшенный длинными ушами. Учитель не расставался с длинной деревянной линейкой, имевшей разнообразное назначение. Ею указывалась буква, которую надо было прочесть на прикрепленном к стене крупном алфавите; сухие удары ею о парту восстанавливали тишину. Проказник, пойманный на месте преступления, должен был протянуть руку с выпрямленными плотно сжатыми пальцами учителю, который безжалостно бил по ним линейкой. Воспоминание об этом возмущало Ренуара. Не то, чтобы он был против телесных наказаний: он считал их менее тяжкими и, во всяком случае, менее унизительными, чем нудные нотации. Удары линейкой по концам пальцев возмущали Ренуара потому, что они могли испортить ногти. Я еще не раз вернусь к значению, которое он придавал всем пяти органам чувств. Как раз в подушечках пальцев сосредоточено осязание, и назначение ногтей заключается в предохранении этих нежных и уязвимых мест. Ребенком я любил очень коротко стричь ногти — это было удобно для лазания по деревьям. Отец считал, что я неправ: «Надо предохранять кончики пальцев; обнажая их, ты рискуешь притупить осязание и этим лишить себя больших радостей в жизни».
Зимой в классе дрожали от холода, несмотря на печурку, в которой горели дрова. Те, кто похитрее, занимали места возле нее, и им бывало слишком жарко. Мой отец никогда не был ловкачом и об этом не жалел. Быть ловкачом означало для него худшее из бедствий.
Некоторые биографы писали, что Ренуар покрывал рисунками поля своих тетрадей. Это вполне вероятно, но сам он никогда об этом не упоминал. Его величайшим успехом в детстве было, вероятно, пение. В те времена во французских школах пели очень много. То было отражение национального обычая, к сожалению, исчезнувшего ныне. Французы XIX века еще любили песни. Общеизвестна огромная популярность Беранже: именно в те годы она достигла наивысшего расцвета. Воспоминания о наполеоновской эпопее, оживленные возвращением во Францию праха императора[18], выражались в трогательных куплетах.
Ренуару в десятилетнем возрасте случалось ходить с соседом на охоту. В эти воскресения он поднимался до рассвета и выходил из комнаты на цыпочках, с башмаками в руке, чтобы никого не разбудить. Ему предоставлялось право носить ягдташ и наблюдать. Излюбленным местом охоты соседа были ржаные поля, лежавшие между улицей Пантьевр и деревней Батиньоль. С тех пор здесь вырос вокзал Сен-Лазар и квартал, называемый «Европейским». Эти места в то время будто бы изобиловали дичью; особенно много водилось зайцев. После удачной охоты сосед дарил своему юному спутнику какую-нибудь дичину. Делясь охотничьими воспоминаниями, мой отец неизменно переводил разговор на Османна[19], так злополучно перекроившего Париж. Словно не хватало места! Что мешало ему протянуть город в сторону унылых равнин предместий и сохранить парки? Ренуар ненавидел мир промышленников, банкиров и спекулянтов которые повелевали уже со времени Второй империи. «Что они сделали с моим бедным Парижем! Пусть то, что они строят для себя, уродливо, зато удобно. Там не хватает воздуха, но им плевать, раз у них есть поместья и виллы в деревне. Но окраины… Кварталы, в которых они смеют селить своих рабочих… Какой позор! И вся эта детвора, обреченная на чахотку из-за дыма заводов, которым они дышат! То-то вырастет поколение!» Он переходил к Гарнье[20], строителю здания Оперы: «Жаль, что немцы не попали в него из своей Берты». Следующий эпизод может дать представление об отношении Ренуара к Виолле ле Дюку[21]. В 1912 году мы только что въехали в квартиру на бульваре Рошешуар, где происходили наши беседы. Контракт был уже подписан, мебель перевезена, когда отец вдруг обнаружил, что дом, вход в который был с бульвара, стоит на углу улицы Виолле ле Дюк. Несмотря на преимущества квартиры, находящейся на одном этаже с мастерской, отец заявил, что съедет, настолько для него непереносимо соседство этого имени. Разумеется, это была только демонстрация, но ее подоплека была серьезной. Этого архитектора Ренуар люто ненавидел. А бог знает, как он вообще ненавидел архитекторов! Он не прощал Виолле ле Дюку испорченного парижского Нотр-Дам и собора в Руане. «Я люблю театральные декорации только в театре». Он уверял, что французские памятники пострадали от Виолле ле Дюка больше, чем от немецких бомбардировок, всех войн и революций, прошедших и будущих, вместе взятых.
22 февраля 1848 года, идя в школу, Ренуар увидел роту муниципальной гвардии, разместившуюся перед Тюильрийским дворцом. Гвардейцы поставили ружья в козлы, прислонились к стене и стали вертеть сигареты. Соседка спросила у одного из них, что происходит. Он со смехом ответил, что происходит революция. Соседка передала ответ моей бабке. Та продолжала заниматься хозяйством, а отец отправился в школу. В полдень он позавтракал хлебом, намазанным топленым салом, и в четыре часа вернулся домой, заметив при этом, что солдат вокруг дворца стало больше. За обедом Анри и Лиза рассказали, что на улице Риволи собрались рабочие и один из них поднял трехцветный флаг. Это был флаг июльской монархии и в нем, следовательно, не было ничего крамольного. Рабочие распевали песню жирондистов, которую весь Париж знал по пьесе Дюма-отца. На следующее утро солдат вокруг дворца прибавилось. Королева Амелия уже не появлялась у окна, что было не удивительно — дело происходило зимой. И все же у Ренуара создалось впечатление, что Анри, Лиза и даже отец нервничают, вдобавок они произносили слова, необычные для семейных разговоров: «народ, свобода, всеобщее голосование». Все сходились на том, что маршал Бюжо