Публий
Ин дэв ма тоссант, это же надо так меня подставить. Наилия с его безумными идеями самого бы в карцере держать периодически. Что я теперь буду делать с Поэтессой? Психиатрию еще в академии изучал, и справочник последний раз открывал десяток циклов назад. Скажу что-нибудь не то или сделаю, и станет хуже. Вижу, что сдержанная и адекватная, но как будет завтра или через день?
Тела убитых охранников из коридора и от главного выхода убрать не успели. Воздух пропитывается запахом крови, и я, как зверь, раздуваю ноздри. Перестрелка на родной планете в сознании не укладывается. Много чего было, на учениях ранения получали, но чтобы вот так целенаправленно расстреливать – это перебор.
– Не смотрите, дарисса, – предупреждаю Поэтессу, аккуратно обходя тела в черных комбинезонах и стараясь не наступать в лужи крови. Жду от женщины паники, обморока, визга, но она только поджимает пухлые губы и отводит глаза. Не бледнеет, не зеленеет и не давится рвотными позывами. Странно. Все, кто впервые видит мертвое тело, реагируют одинаково. Нужно будет заглянуть в ее личные данные. Откуда такая стойкость?
Охрану на контрольно-пропускном пункте перебили, шлагбаум снесли, всю дорогу от ворот до крыльца никто меня не останавливал и не спрашивал, кто такой и зачем пожаловал. Объект ди два лябда пять будто вымер. Десять погибших – серьезные потери.
Веду Поэтессу к припаркованному автомобилю, смотрю на тонкую фигуру в белой больничной форме и думаю, как повезу через всю Равэнну до медцентра в таком виде. Первый же патруль остановит, и красный цвет служебной машины не спасет. Пока документы проверять будут, пока запросы сделают, подтверждение получат, столько времени пройдет. А потом будет второй патруль.
– Поэтесса, куртку мою возьмите.
Она оборачивается и молча смотрит, как я открываю багажник и достаю запасную куртку без знаков различия. Не по плечу ей будет, утонет в ней, как в скафандре. Но это лучше, чем белая форма пациента.
– Спасибо, капитан Назо.
– Не за что, – сквозь зубы отвечаю я, – меня Публий зовут, и привыкайте сразу к общению на «ты».
Она запахивает на груди куртку и смотрит с подозрением. Даже делает шаг назад и спрашивает:
– Зачем?
– Я катастрофически неучтив с женщинами, – признаюсь ей и усаживаюсь за руль, – а от обращения «дарисса» меня тошнит.
Она выдыхает, расслабляется и обходит машину. Дергает за ручку двери, пока я не вспоминаю о блокировке. «Заметно», – едва слышно говорит Поэтесса сквозь зубы и усаживается рядом. Всю дорогу молчит, и уже за это я ей благодарен. Подъезжая к зданию медцентра, отметаю идею спрятать ее в стационаре. Появление там женщины, даже в закрытом инфекционном боксе, не останется незамеченным. Как бы я не доверял своим бойцам, но в катер генерала кто-то выпустил ракету. Пока предателя не найдут, прятать то, за чем охотились напавшие на ди два лямбда пять, следует очень тщательно. На парковке Поэтессу тоже не оставишь. Проклятье, придется вести к себе в кабинет. Выходим из машины, и женщина замирает, запрокинув голову. Смотрит на крышу главного медицинского центра, а, точнее, на шпиль, иглой протыкающий облака.
– Мы не на экскурсии, – беру ее за локоть и тащу к дверям.
– А я не под конвоем, отпустите, – шипит она, вырывая руку.
Разжимаю пальцы и натыкаюсь на сердитый взгляд. Глаза зеленые, а лицо настолько густо обсыпано веснушками, что наводит на мысли о кожном заболевании.
– Тогда идите в холл прямо до лифта и не крутите головой по сторонам.
– Это запрещено Инструкцией? – женщина строптиво вздергивает нос.
Вздумалось ей спорить, а мне некогда объяснять, что ее форма в медцентре вызовет еще больше вопросов. Довести бы до кабинета и ни с кем не столкнуться, хотя напрасно я так смело мечтаю.
– Сейчас это запрещено мною, – отрезаю я. – Вперед.
– Есть, капитан Назо, – отвечает она и поворачивается спиной.
В лифте нажимаю кнопку шестнадцатого этажа и прикладываю ладонь к сканеру отпечатков пальцев. Ограничен доступ. Только для персонала. А я тащу туда постороннюю женщину.
– Здесь меня жди, – говорю, оставляя в своем кабинете.
Поэтесса вместо того, чтобы спокойно сесть в кресло, подходит к панорамному окну. Разглядывает город так внимательно, словно эскиз собралась рисовать. Плевать, пусть делает, что хочет.
– Не трогай здесь ничего, – предупреждаю я и закрываю дверь.
Ставлю блокировку на замок, чтобы никто кроме меня не вошел. Надеюсь, Поэтесса не разгромит мне кабинет за это время и не выбросится из окна. Стекло обычное, не бронированное. Зря, ох зря, я притащил психически нездорового пациента на шестнадцатый этаж. Несуществующие боги, что я буду с ней делать? А вот сейчас и спрошу идейного вдохновителя, если он очнулся.
Холодно сегодня в капсульной, климат-система барахлит. Как бы не застудить Его Превосходство до воспаления легких. Толкаю дверь и ругаюсь с порога:
– Тьер, Наилий! Как ты из капсулы выбрался?
Закрывал ведь створки, а голый генерал вылез из саркофага и уселся на пол. Может быть, и не самый худший пациент во Вселенной, но уж точно самый упрямый.
– Голова болит, – слабо отвечает Наилий.
Достаю из шкафа одеяло и стелю на пол:
– Ложись. Я сейчас добавлю анальгетика.
– Мне лететь нужно, – говорит еще тише.
Силы даже у него не бесконечны.
– Никаких полетов. Три дня стационара. Минимум.
Заставляю генерала лечь и сворачиваю одеяло под шеей, чтобы было удобнее.
– Марк катер за мной отправил, – шепчет генерал, пока я заряжаю пистолет и беру салфетку с антисептиком, – пилот уже на аэродроме должен быть, а я здесь. Куда комбинезон мой спрятал?
– В бездну, Наилий! – срываюсь голосом, но укол ставлю спокойно. – Пока я данные с капсулы не посмотрю, ты не куда не полетишь.
– Так смотри быстрее, – выцеживает генерал.
Порывается встать, но кладет голову обратно на одеяло. Скакать ему по комнате с сотрясением вздумалось, кхантор бэй! Пока анальгетик растекается по венам, прогоняя боль из ушибленной головы Наилия, я снимаю диагностические данные с капсулы. Сотрясение часто маскирует более серьезные травмы, но сейчас ничего нет.
– Все показатели в норме, – рассказываю ему, – покой, продолжительный сон и все пройдет.
– Одежду верни.
Молчу, чтобы снова не сорваться. Если Наилий что-то решил – не свернешь. Не дойдет сам, так доползет. Снимаю со шкафа контейнер с формой, личными вещами, оружием и отдаю ему.
– Таблеток я тебе насыпал. В пятом кармане, как обычно. Схему приема на планшет отправил. Дай хоть гематому обработаю еще раз.
– Обойдусь, – ворчит генерал и со второй попытки садится на полу.
Шатает Его Превосходство, но он терпит. Дурость родом из горных интернатов изрядно действует на нервы. Клещами иной раз приходится тянуть, что болит и где? Сам не спешит рассказывать.
– Забрал Поэтессу? – спрашивает он, надевая рубашку.
Теперь меня дергает всерьез. Такой вопрос равносилен тому, чтобы ткнуть пальцем в свежую рану.
– Где я ее должен прятать? – взвиваюсь, не замечая, что генерал морщится от моего громкого голоса.
Встает на ноги и застегивает молнию комбинезона до горла. Качается, хватаясь за стеклянный борт медкапсулы, но отвечает твердо:
– У себя.
Раздражение выливается в скачок артериального давления. Жарко становится, и лицо вспыхивает. Не обязательно смотреть в зеркало и так знаю, что красный сейчас, как собственный автомобиль, и несет меня с бешеной скоростью мимо запрещающих знаков:
– Мой дом не гостиница для психов!
Наилий берет из контейнера посох и не доносит до крепления на ремне. Так и стоит с ним, положив большой палец на кнопку активации боевого положения. Снова качается, наклонив голову и свирепо уставившись на меня:
– С каких пор тебя пугают диагнозы? – выцеживает он. – Поживешь с мудрецом несколько дней, ничего страшного с тобой не случится.
Наилий заканчивает тихо, борясь со слабостью, и мой запал проходит. Сажусь на стул рядом с капсулой и тру большим пальцем висок. Столько раз обсуждали и опять говорить? Не хочу, надоело, но попытаться объяснить нужно.
– Да пойми ты, Наилий, ни одна женщина меня не выдержит. Я или на дежурстве или сплю после дежурства уставший и предельно злой. А женщины внимания хотят. Разговоров, прогулок…
– Вот и не дежурь так часто, – спокойно отвечает генерал. – Тебе помощников прислать? Так я позвоню Марку, организуем обмен опытом.
– Нет, – качаю головой, – сам разберусь.
Камень на шею вешаю, знаю. Страшно даже не пустить к себе, а отпустить потом, когда предателя найдут, и мудрецы вернутся в центр.
– Хватит уже одному, – мягко говорит Наилий. Когда успел подойти так близко, что руку на плечо положил? – Столько циклов прошло, а ты до сих пор от каждой шарахаешься.
Воспоминание режет на живую по натянутым нервам, снова взвиваюсь:
– А ты мою личную жизнь решил устроить? Вот истинная причина, да?
– Нет, – холодно возражает генерал, – мне нужно спрятать мудреца. Если ты не забыл, на твоего командира совершено покушение. Где-то среди моих офицеров предатель и, возможно, не один. Так уж вышло, что без вопросов и подозрений я верю очень не многим цзы’дарийцам. Поможешь мне?
Что еще я могу ответить? Не раздумывая и не ставя условий, забывая свои вопросы и проблемы:
– Да.
– Спасибо, Публий.
Наилий кивает на прощание и уходит из капсульной. Уже твердой походкой с прямой спиной и высоко поднятой головой. Генерал не имеет права болеть. Понимаю, не спорю, но лечить его как-то нужно. Открываю планшет и ставлю напоминание позвонить ему и проконтролировать прием таблеток. Медкапсулу возвращаю в спящий режим, инъекционный пистолет и одеяло на место. Смотрю на часы и срываюсь на выход. Поэтесса, должно быть, уже извелась ожиданием. Привез и бросил, ничего не объяснив. Действительно, категорически неучтив с женщинами.