Поэтесса
Аскетичный у Публия Назо кабинет. Лишенный излишеств настолько, насколько вообще возможно при высокой должности. У Летума Дара кабинет в три раза больше, а здесь полупустая комната с окном от пола до потолка, мебель квадратная, простая и, как мне думается, недорогая. Единственное кресло не обито тончайшей кожей красного оттенка, пол не застелен шкурами диких животных, а стены не увешаны многочисленными наградами и письменными эквивалентами признания заслуг. Будто не капитан вовсе, а санитар обычный.
Осторожно сажусь на край стула для посетителей и расслабляюсь, закрыв глаза. Мудрецов-двоек сейчас всех надежно спрячут. Волнительно за каждого, но особенно за Мотылька с Создателем. Первую генерал закроет так, что никто не найдет, а второй сам в какую-нибудь историю влезет. Слишком долго сидел взаперти и копил злобу на весь мир. Должно это во что-то вылиться. Не верю я аскетам. Они только внешне сдержанны и строги, а внутрь заглядывать страшно. И не важно, что сверху вместо оболочки: белая больничная форма или черный военный комбинезон.
Какие демоны терзают капитана Назо? Не учтив он с женщинами, от обращения дарисса его тошнит. Кто же его так сильно обидел, что теперь каждая в чем-то да виновата? Портрет обидчицы легко можно составить из маленьких деталей, раздражающих в других женщинах сильнее всего. Мне запретил головой вертеть – первая черта. Любопытна была злодейка и по-детски восторженна. Циклов двадцать, не больше. Тянет всех мужчин после пятидесятого цикла на молоденьких, чистых и не испорченных. А в том, что капитану больше сорока, я не сомневаюсь. Всегда чувствую возраст по тому, как держится и разговаривает. Не мальчишка с гонором, знает себе цену.
Ну вот, разложила уже, препарировала, нафантазировала, а заодно определениями наградила. Плохо, стыдно, нужно прекращать.
Долго сижу, уже спина затекает, в голове туман вместо мыслей и противно тянет затылок. Шепчу про себя, уговариваю, чтобы потерпело: «Только не сейчас, не здесь, капитан скоро вернется, а я окаменевшая с пустым взглядом и приоткрытым ртом». Но когда с моим мнением считались? Предсказание накатывает волной прибоя, принося с собой удары боли. Они вонзаются длинными спицами в затылок, и волна уходит, оставляя онемевшие пальцы. Тошнит сильно, в глазах мельтешат обрывки картинок, будто ворох журнальных вырезок. От оглушительного шелеста хочется выть. Слепну и глохну, растворяясь в хаосе. Ищу там себя и собираю по частям. Прижимаю к груди полные руки слов и вскакиваю скорее записать, пока не потерялись.
Беспорядочно шарю по сидению, а в пальцы никак не попадают листы. С трудом понимаю, что не в палате, где все рядом, в чужом кабинете нужно искать. Затылок взрывается болью. Если не выплесну предсказание в стих, доконает до обморока. Сквозь красные и черные пятна в глазах нащупываю ящик стола. Нет. И во втором нет. Третий и наконец-то бумага. Где карандаш? Быстрее, быстрее!
Он – художник, чертит ласку на холсте нагого тела,
Пальцы-кисти окуная в капли пота как в палитру.
Стоны плачем под мужчиной, этого ведь ты хотела?
Так не прячь лицо в подушку, вспоминая ночь под утро.
Карандаш продавливает последние буквы, а я комкаю лист. Уши краснеют, обожжешься. Какой еще художник? Как я его встречу, сидя взаперти? Вселенная придумала новую шутку и дразнит несбыточным. Всему свое время, знаю, но проще поверить в атаку на центр, чем в это. Вранье, что санитары засматриваются на пациенток. Не нужны мы психи, когда вокруг полно нормальных. А психиатры и за женщин не считают. Набор рефлексов, реакций и сбитых поведенческих шаблонов. Чем глубже заглядывают, тем дальше хотят быть, и дело не в профессионализме. Кто тогда? Еще и художник. Бред.
Замок пищит, запуская в кабинет капитана Назо.
– Пойдем, провожу тебя, – начинает говорить он и останавливается в двух шагах от порога.
Теперь, очнувшись, я тоже вижу вывернутые ящики стола, ворох бумажных листов, разбросанные скрепки и мятый ком у себя в руках. Просил ничего не трогать, помню.
– Я… у меня, – заикаюсь, не зная, как оправдаться.
– Что там? – строго спрашивает капитан и тянется к мятому предсказанию. – Отдай.
– Нет!
Кричу слишком громко, и он инстинктивно отдергивает руку, словно я взбесившаяся собака. Опускаю глаза и повторяю тише:
– Нет, можно я оставлю листок себе? Пожалуйста.
– Как хочешь.
От тяжкого вздоха медика мне больно. Он молча прибирает устроенный мною бардак, раскладывая по ящикам бумагу, упаковки с чем-то медицинским и медленно поднимает с ковролина скрепки. Опускаюсь рядом на колени и пытаюсь помочь, но он забирает канцелярию из моих рук:
– Хватит, дрон-уборщик есть, пойдем.
Прячу мятый комок за спиной, в мыслях нет выбросить в урну. Найдет кто-нибудь и прочтет, я знаю. А потом подумает плохо о капитане. Неприличные стихи на работе читает. Или сам пишет, что намного хуже.
Снова лифт и самый последний этаж под крышей. Кнопка на панели держится отдельно, как наказанный за шалости ребенок. Его в угол поставили, а он смотрит украдкой оттуда, как играют и смеются другие дети. В какой угол сейчас поставят меня?
Двери кабины открываются, и на меня обрушивается поток летнего зноя. Прозрачные стекла с легкостью пропускают весь жар светила на полукруглую площадку перед лифтом. Совершенно пустую, если не считать единственной двери в стене. Что может быть в медицинском центре так высоко? Под самым шпилем.
– Проходи, – тихо говорит капитан, касаясь ладонью считывателя замка, – я здесь живу.
Комок бумаги в кулаке становится влажным от пота. Все еще не верю. Надеюсь, что шутка, но нет. Обычная прихожая обычной квартиры. Форменная куртка на вешалке, высокие армейские ботинки на подставке и зеркало с моим бледным лицом. Внутри так же жарко, а стоит мне переступить через порог, с потолка тянет холодным воздухом.
– Я выключаю климат-систему, когда ухожу на дежурство, – рассказывает капитан, – не зачем ей впустую молотить. Я один здесь, гостей почти не бывает, никто тебя не найдет и не потревожит. Сухпаек на кухне где-то в шкафах, в холодильнике тоже что-то есть. Располагайся, а я на работу опаздываю. Я закрою тебя, надеюсь, охрана у дверей не понадобится? Сбегать собираешься?
– Некуда мне бежать, – оборачиваюсь к нему и нахожу в себе силы посмотреть в глаза. – Обещаю не устраивать погром. На этот раз честно.
Мимика на лице капитана играет, как у хорошего актера. Сначала он недовольно хмурит брови, потом скептически кривит губы, а в завершении морщится, как от горького лекарства.
– Погром я выдержу, лишь бы не пожар или потоп. В котором часу ты принимаешь препараты?
Вот оно. Списал все на буйство умалишенной. Логично для медика, но мне неприятно.
– Я не сижу на препаратах.
– Почему?
В глазах Публия вспыхивает удивление пополам с настороженностью. Как теперь объяснять, что они не нужны? Не поверит же.
– Стойкая ремиссия. Только витамины, анальгетики от головной боли и снотворное иногда.
– Хорошо, – отвечает капитан, а я по тону догадываюсь, что плохо.
Важный очень, раз живет в главном медицинском центре. Перед таким врачебная тайна – не тайна. Залезет в историю болезни, а там вся моя красота с обмороками, припадками и тремя попытками суицида.
– Вечером вернусь, – обещает Назо, разворачивается и уходит, закрывая за собой дверь.
Что за приказ такой сочинил генерал, раз мудрецов по квартирам офицеров прячут? Понимаю, хотел забрать себе Мотылька на законных основаниях, но при чем тут я? Хорошо, что в предсказании художник, а не медик, это успокаивает. Но вторгаться в чужую жизнь страшно даже по принуждению.
Пока я нерешительно мнусь в прихожей, рассматривая через коридор очертания квадратных диванов в гостиной, из-под вешалки с противным попискиванием выкатывается дрон-уборщик. Маленький домашний робот, убирающий пыль, подметающий грязь и протирающий пол влажным валиком. В центре такие выкатывались на работу утром и вечером, а у капитана автоматически настроены под его график. Уборщик тычется в ноги и бесшумно сканирует меня, определяя параметры препятствия. Ухожу с дороги, чтобы не мешать. Сначала нужно найти бумагу и карандаш, а то снова что-нибудь разобью или сломаю.
Глава 4. Лимонный пирог
Публий
Тьер, у меня в квартире женщина! Думать не хочется, в какой шкаф она может залезть и что там найти. Нет, расчлененные тела я в холодильнике не прячу, дневников не веду и секретных записей дома не храню, но все равно неуютно. Теперь не раздеться до домашних штанов и не расслабиться, комментируя действия коллег и пациентов. Не принято у офицеров материться при женщинах. Спать ей опять же нужно где-то, продовольственный паек на нее брать, одеть во что-то. Не в больничной же форме она будет сутками. Разделить быт на двоих сложнее, чем посох сломать. Женщина в квартире сразу окажется везде. Я уверен, что как бы чисто не убирались дроны, вернувшись, застану Поэтессу с тряпкой в руках. Словно я грязное животное, а не капитан пятой армии. Кхантор бэй!
– Летум, – сдерживая раздражение, бормочу в гарнитуру, – перешли мне историю болезни мудреца Поэтессы.
– На сколько дней открывать допуск? – деловито интересуется главный врач объекта ди два лямбда пять.
Только вопрос не ко мне и даже не к генералу, а к начальнику его службы безопасности. Как долго майор Рэм будет искать организатора покушения? Мне каждые сутки покажутся вечностью.
– На три дня, дальше посмотрим, – отвечаю и через паузу слышу, как капитан Дар подтверждает отправку.
Благодарю его и прощаюсь, открывая на планшете увесистый файл с историей болезни. Обследования разворачиваются длинным списком. Не с потолка гражданские психиатры взяли диагноз, а военные потом еще раз перепроверили. Видел я уже подобное, когда читал для Наилия историю другого мудреца. Шизофрению никому за обыкновенную истерику не ставят, и здоровых цзы’дарийцев в психбольницах не держат. Что бы ни сочиняли любители теории заговоров. От неугодных действующему режиму избавляются куда проще и быстрее. Мы – наемники, и в искусстве убивать весьма преуспели.
Удручающая картина заболевания у Поэтессы. Увольнение с работы, разрыв связей с друзьями и родственниками. Месяц лежала дома и не выходила из квартиры. С таким дефицитом веса в стационар доставили, что не понятно, как вообще выжила. Три попытки суицида в анамнезе, срывы, обострения, обонятельные и слуховые галлюцинации, навязчивые идеи о пророчествах и высших сущностях из потустороннего мира. Однако последние месяцы отмечены, как стойкая ремиссия. Видел я сегодня эту ремиссию. Что Поэтесса написала, а потом в руках комкала? Ничего не украла из кабинета, только листы разбросала. Не понимаю, как Луций Квинт решился снять ее с препаратов. Без лекарственной поддержки любая мелочь может спровоцировать обострение: внезапный яркий свет, слишком громкий звук, межсезонье и с его сменой ритма жизни и, конечно, стресс. Такой сильный, как сегодня с нападением на центр. Седативные у меня дома есть, нужно будет еще снотворного с собой взять. Тьер! Я хирург, а не психиатр! Мое дело резать и шить, а не вести задушевные беседы с пациентами психиатрии.
Прячу планшет с гарнитурой в карман и встаю из-за стола. Рабочий день закончился, пора домой. Не думал, что стану нервничать по этому поводу. Хотя, какая в бездну психиатрия? В моем доме женщина, и я не вызывался ее лечить, мне жить с ней придется.
Ухожу, как всегда, последним, выключая свет и сдавая этаж охране. Лифт уносит вверх и выпуская на свет огней ночного города. Помню, согласился на переезд только ради вида из окон. Последний этаж медицинского центра, панорамное остекление и вся Равэнна, как на ладони. Яркие огни в темноте ночи напоминают космос. Холодный и равнодушный ко всем и ко мне лично, но не сегодня. Бездна, как же не хватает одиночества! Тоже, что ли, закрыться в квартире на месяц и лежать на диване?
Замок на двери цел, дымом не тянет, спасательная служба не приезжала, кажется, все в порядке. Толкаю дверь и замираю, почувствовав аромат свежей выпечки. Последний раз в квартире так пахло, когда я слег с пневмонией и Наилий приезжал навестить. У генерала много тайн и одна из них – любовь к кулинарии. Печеным пахнет. Булочки или пирог?
– Поэтесса?
Пока закрываю дверь и разуваюсь, она прибегает с кухни. Стоит передо мной вся румяная от жара плиты и счастливая. Буйные кудри завязала на затылке шнурком. Черным. Из ботинок моих вытащила? Вместо фартука обмоталась полотенцем.
– Капитан Назо, вы вовремя!
– Меня Публий зовут, – устало повторяю и тяну вниз молнию комбинезона. Тьер, забыл! Ужинать придется в форме.
– Я запомнила, – улыбается Поэтесса, – но привыкнуть за один день сложно. Жду вас на кухне.
Разворачивается и уходит, напевая что-то под нос и дирижируя в воздухе лопаткой для горячего. Бегло осматриваю прихожую и отмечаю, что вроде бы все на месте. Но на кухню, судя по запахам, заходить нужно с осторожностью. Рискую не узнать помещение. В ванной долго мою руки, раздумывая, куда повесить второй комплект полотенец, и в ужасе представляю будущее столпотворение тюбиков женской косметики.
– Говорят, медика можно отличить не по эмблеме на форме, а по тому, как часто и долго он моет руки, – звучит с кухни ее голос в насмешливом тоне.
Имеет право. Знает, о чем говорит.
– Почему ты бросила работу в больнице?
Появляюсь с вопросом на кухне и вижу стол, накрытый на двоих. Пирог стоит в центре. От выпечки поднимается белый пар и на дольках лимона аппетитно блестит карамель. Грамотный заход, но путь к сердцу мужчины лежит через торакотомию, а вовсе не через желудок.
– Какая разница, где тарелки мыть? В больнице или в ресторане? – пожимает плечами мудрец, разрезая круглый пирог на треугольники.
Откуда ингредиенты для теста? У меня только сухпайки. Неужели Наилий после себя так много оставил?
– Отстранение от практики было временным, ты могла подать прошение на восстановление.
Сажусь за стол и тяну к себе золотистый пирог на белой фарфоровой тарелке. Посуда шумно скользит по ударопрочному стеклу.
– Могла, – бесцветно отвечает Поэтесса, – но не захотела. Знаю, что пациенты иногда умирают. Но на хирургическом столе в критическом состоянии, а не у отоларинголога под наблюдением.
Вот зачем влез с расспросами? Удивился, пока читал документы, что много случайностей и обстоятельств привели ее в психиатрический стационар. Однако таких подробностей в истории болезни не было. Их умышленно скрыли? Зачем? Она не стала рассказывать, а я не захотел спрашивать. Сделал вид, что занят ужином, но эмоциональную реакцию заметил. Градация между радостью и грустью весьма четкая. Нет у Поэтессы апатии и других негативных симптомов шизофрении. И это не может не радовать. А еще пирог очень неплох.
– Лимоны свежие, – нахожу еще одну странность, – где взяла?
– В гостиной.
Следующим куском давлюсь, кашляю и запиваю водой.
– Это декоративный лимон!
Возмущаюсь зло и резко, забыв, что нужно сдерживаться, а в зеленых глазах мудреца вместо испуга, паники или другой защитной реакции только озорство.
– Дерево маленькое, а плоды на нем настоящие. И два почти перезрели. Лучше их съесть, чем выбросить.
Не поспоришь, но кусок все равно в горло не лезет. Я почти сдружился с лимоном, поливал его по графику и подрезал, как положено. А теперь сижу и ем. Странное чувство.
– Ладно, но больше его не трогай.
– Хорошо, не буду, – вздыхает Поэтесса, – подумала, что сухпайками всегда успеем наесться, хотелось чего-нибудь другого.
«Из нормальной жизни» – приходит мне мысль и колет укоризной. Питание у пациентов сбалансированное, четко выверенное и такое же однообразное, как состав сухпайка. А здесь настоящее чудо. Горячее, ароматное. Из той… другой жизни.
– Я редко здесь ем, – пытаюсь оправдаться, – потому и не храню ничего скоропортящегося. Если хочешь, я достану продуктов. Молоко, яйца, кефир…
– Муку и сахар, – расцветает она улыбкой, – а еще сливочное масло, крупу и овощей с фруктами.
– Подожди, уже нужно записывать, – прошу я и тянусь за планшетом.
Красиво она улыбается, заразительно. Открываю заметки и быстро составляю список. Хочет готовить – пусть. Сидеть без дела в четырех стенах та еще пытка. Прячу планшет и доедаю пирог.
– Спасибо за ужин, Поэтесса.
– Не за что, – она делает паузу, а потом пробует мое имя на вкус, привыкая, – Публий.
Меня царапает эта разница. Все равно, что обращаясь ко мне, говорить «медик» или «офицер».
– Кто придумал вам прозвища? Зачем?
– Создатель так решил, – отвечает мудрец. – И мне Поэтесса больше нравится, чем пациент тау три эпсилон ноль двадцать семьдесят.
Теперь понимаю, и картина складывается. Тау три эпсилон ноль двадцать семьдесят – номер, позволяющий шифровать в системе истории болезни. Помню, что Поэтесса объявлена мертвой, и личные данные стерты. А персонал военного центра, видимо, не придумал ничего лучше, как вместо имен дать всем номера. В итоге мудрецы создали свою систему, стараясь одним словом выразить суть своих способностей. О видениях Поэтессы в истории болезни больше всего информации, но я просматривал бегло, не вдаваясь в подробности навязчивых идей.
– А почему не Провидица?
Мудрец снова улыбается легко и открыто:
– Потому что иногда я пишу стихи просто так, ради собственного удовольствия. Не вкладывая в них предсказание будущего. Моя личная терапия. Очень эффективная.
Поэтесса расслабленно сидит на стуле и не боится встречаться со мной взглядом. Легкая, воздушная. Верю, что пишет стихи, и не верю в диагноз. Ошибки бывают даже у дотошных психиатров. Так же, как нервные срывы, апатия и необдуманные поступки у любых цзы’дарийцев. Сломать жизнь слишком просто. Настолько, что потом ее невозможно вернуть.