– Ты считаешь, если мы выйдем на ринг, это будет по-честному? – Пистон смерил Платова взглядом. – А то, что ты почти кандидат в мастера по боксу и что весу в тебе без малого девяносто, а во мне – шестьдесят четыре кило? Это ничего? Это тебе не ху-ху? Ты так понимаешь справедливость? Кто сильнее, тот и прав? У кого загривок жирнее, за тем и правда? Да это такие, как ты, испоганили нашу жизнь. Развели повсеместно право толстых. Все страна живет по понятиям! Ишь, поглядите на него, вспомнил фантик от конфетки. А ты что же, когда со мной по телефону разговаривал, вдруг в маленького мальчика превратился? Или был пьяный в дупло? А может, ничего не соображал? Нет. Ты был в полном здравии. Шутил и куражился. Вот только думал не головой, как положено, а жопой! Это же надо в такое поверить! Тайсон ждет не дождется, чтобы с ним на ринг выходить! Да еще с пристегнутой к поясу рукой. Да еще бить не будет! Как же! Тайсон спит и видит!
Платов чувствовал, что на этот раз кровь отлила от его лица, и у него онемели скулы. «Сейчас я его убью!» – понял он.
– И дело здесь не в Тайсоне, – продолжал маленький Пистон. – А в том, что ты – типичный совок. Совковый лошина! И как всякий совок падок до халявы. Двадцать пять тысяч баксов ему подавай за пять минут. Вышел в трусах на ринг – и пожалуйста! Разбогател. Не надо ни работать, ни думать головой. Россия – страна, где все поголовно верят в чудеса. Целая страна, и в ней все – Иваны-дураки. Или Емели на печи! Каждый убежден: в один прекрасный день он поймает рыбку в пруду – и по ее велению вмиг станет весь в шоколаде. А раз так – незачем работать! Незачем учиться! Вся страна сидит с разинутым ртом и ждет, пока какой-нибудь добрый дядя туда галушки положит и сверху сметаной польет. И оттого у нас не страна, а сплошной лохотрон. То все ломанутся в какую-нибудь пирамиду за большой капустой. То в лотерею беспроигрышную! Потому что все – такие же как ты!
Мимо машины прошел мужичок в валенках и с лопатой в руках – видимо, дворник шел убирать снег, – и с удивлением заглянул через стекло внутрь машины на двух разгоряченных молодых людей.
– Я каждый день веду в эфире это шоу с розыгрышем, – продолжал Пистон. – Я вашу породу отлично знаю! Пока ты просто так с человеком разговариваешь – он еще что-то соображает. Отличает белое от черного. Но стоит только пообещать ему пару тонн долларов – все! Пропал человек! Он за тобой на край земли пойдет, и родную жену там за пачку ботвы продаст. У нас страна идиотов!
Пистон замолчал и в сердцах отвернулся от Платова к окну.
Платов некоторое время сидел, не находя слов, чтобы ответить.
– Та-ак! – сказал наконец он. – Страна ему не угодила. Так ты поезжай в другую, если такой умный.
– А чего это я должен уезжать? – опять вскинулся Пистон. – Это моя страна, я здесь родился и вырос. Может, это тебе свалить отсюда? Вместе с такими же, как ты!
– Это с какими «таким же»?
– С такими же лохами раскормленными! Я, видишь ли, у него козел. А сам-то ты кто? У нас каждый дурак мнит себя пупом земли. Не меньше чем премьер-министром! А к себе нужно проще относиться. С юмором. Ведь мое шоу – это просто розыгрыш! Шутка! Развели тебя – так ты посмейся вместе со всеми. А у нас – каждый второй жалобу пишет. Или лезет морду бить.
Платов сбоку посмотрел на раскрасневшееся лицо Пистона. И вдруг почувствовал, что в маленьком сердитом Пистоне есть что-то симпатичное… Платов нахмурился.
Пистон хотел еще что-то сказать, но не стал. А только махнул рукой.
Наступила тишина.
– Высказался? – спросил через некоторое время Платов.
– Да!
Пистон бросил на него злой взгляд и отвернулся.
– И что теперь, доволен собой?
– Не жалуюсь! – сердито буркнул Пистон. – Давай вези меня на Аптекарский! – прикрикнул он. – Я и так из-за тебя почти полчала потерял.
– Ага, щас!… Разбежался. Ножками своими топай.
– Ну и пойду.
– Вот и иди!
Пистон решительно взялся за дверную ручку, но почему-то остался сидеть. И Платову показалось, что Пистон напряженно думает о чем-то еще, что не имело отношения к их разговору.
Платов сидел, ожидая, что будет дальше. Пистон тайком бросил на него внимательный взгляд и вдруг заговорил другим тоном.
– Вот вы все думаете, что мне так нравится из людей клоунов делать? – с обидой сказал он. – А мне совсем не нравится. Я же не урод какой-нибудь! Но меня только для этого и держат на радиостанции. И только за это мне деньги и платят. Это шоу главный редактор придумал. Он же и ситуации для розыгрышей задает. А мое дело маленькое. Я только ведущий. Исполнитель. Понял?
Платов на всякий случай ничего не сказал.
– Да я бы в жизни не стал такой мурой заниматься, – запальчиво заявил Пистон, – если бы в стране все с ног на голову не перевернулось. Я ведь, между прочим, артист! Театральный институт окончил. И был одним из лучших! Надеждой курса. В дипломном спектакле Отелло играл. И как играл!…
Платов заметил, что при воспоминании об Отелло, глаза Пистона непроизвольно повлажнели.
– Но артисты сейчас, знаешь, сколько получают? То-то! Вот и приходится всякой мурой заниматься.
Платов пожал плечами. Ситуации у всех непростые. Но каждый сам за себя отвечает.
– Да и вообще… – сказал Пистон. – Я же не думал, что все так получится. Я сценария заранее не составляю, действую по обстановке. В зависимости от того, как развивается разговор. Но ты же сам лез, как баран под нож. Сам напрашивался, чтобы тебя развели по полной схеме. Согласись!
Платов молчал.
Пистон опять бросил на него взгляд украдкой и вздохнул. Потом почему-то убрал руку от двери.
– Единственное, о чем я жалею, – сказал он, – так это о том, что назвал твою фамилию… Тут я погорячился… Этого нельзя было делать. А все потому, что по жизни полоса какая-то неудачная: то одно, то другое. Ты, это… прости, если можешь…
Платов по-прежнему молчал.
Он посмотрел на оранжерею, виднеющуюся из-за гаража, на темные силуэты каких-то диковинных, не наших елей…
Платов вздохнул. И включил двигатель. Пистон взялся за ручку двери, собираясь выходить.
– Ладно, сиди, – сказал Платов. – Так и быть. Отвезу тебя на твой Аптекарский.
– Правда?
– Да.
– Ну, спасибо!
Машина задом попятилась из проезда, выехала в переулок и покатила вперед, в сторону проспекта.
Платов заметил, что Пистон опять помрачнел и задумался о чем-то своем.
Они выехали на набережную, проехали два квартала в обратном направлении и свернули на проспект.
– Где тебя высадить? – спросил Платов через некоторое время.
– Да вот здесь. Сколько я должен? – Пистон полез во внутренний карман за кошельком.
– Сколько должен – таких денег у тебя отродясь не водилось! – отрезал Платов. – Бывай, земляк!
Пистон кивнул в знак согласия, однако выходить медлил.
Он сбоку как-то подозрительно посмотрел на Платова.
– А ты завтра что делаешь? Случайно не свободен? – спросил он.
– А что такое?
Пистон помолчал, что-то быстро прикидывая в уме.
– Мне позарез нужен помощник в одном деле. На завтра. Я с приятелем это дельце начинал, он тоже артист, но приятель, как оказалось, не может. Его пригласили… В общем, неважно… А ты как раз подойдешь. Машина у тебя подходящая. И комплекция. Дело-то, в общем, пустяковое… А заработаешь неплохо. Скажем, тонну баксов за полдня.
Платов хмыкнул и насмешливо посмотрел на Пистона.
– Что, опять развести меня хочешь? – спросил Платов, поумневший за сегодняшний день.
– Нет. На этот раз нет. Ну, точно!
Платов посмотрел на Пистона, почувствовал, что тот не врет, и задумался.
– Тонну басков за несколько часов просто так не платят, – в сомнении заметил он.
– Не платят, – согласился Пистон. Хотел еще что-то добавить, но пока не стал.
Платов опять помолчал.
– Криминал, наверное, какой-нибудь?…
– Да нет… Ну разве что немножко. А, в общем, ерунда… Почти благотворительное дело… Подожди меня пятнадцать минут, а потом отвезешь в центр, к месту встречи. Дорогой я тебе все расскажу.
Вот кое-что из того, что Пистон дорогой рассказал Платову.
Был когда-то у Пистона одноклассник по фамилии Лопатин. Вася Лопатин. Парень ленивый и добродушный. Все десять школьных лет он просидел на последней парте, развалясь и подперев голову рукой, и все десять лет на его широком лице блуждала беззлобная мечтательная улыбка. Учителей он не слушал, глазел в окно, на деревья и ворон, исподтишка заглядывался на девчонок в коротких юбках, рисовал что-то на листках бумаги. В младших классах рисовал самолеты и танчики. В старших – женские ножки и попки. Короче, не парень, а размазня и лентяй.
И сказать-то о нем было особенно нечего. Бегать он не любил. В футбол с товарищами не играл. В мальчишеских драках, когда пришло время, участия не принимал. На танцы не ходил, ленился. Курить за угол на переменах не бегал. Жил как-то особняком. Но в классе к нему относились неплохо. Потому что человек он был не злой и не вредный, а, наоборот, добродушный и, пожалуй, даже с юмором.
И была у Пистона одноклассница по фамилии Пушкина. Маринка Пушкина. Очень упитанная девушка и румяная. С косой толщиной в человеческую руку. Незлая и крайне застенчивая. Бывало, вызовут ее к доске – она покраснеет до слез, упрется глазами в пол и молчит, как партизан на допросе.
Пушкина, как и Лопатин, тоже всегда оставалась как-то в стороне от основной классной жизни. Глаза в туалете не красила. Шмотками не интересовалась. Вещи ни у кого не покупала и не обменивала. Записочки не писала. Мальчишек взглядами не гипнотизировала. На каждой перемене съедала исполинский бутерброд с докторской колбасой и сыром, а на большой перемене плотно обедала. Кроме этого, о ней трудно было что-то сказать. Но и к ней в классе относились терпимо и даже с симпатией. Потому что и она была человеком незлым и безобидным.