Ей было чем гордиться. В большом доме все было сделано без затей, но добротно и удобно. И как-то сразу становилось понятно, что это заслуга отнюдь не Лопатина. А именно его жены.
То есть, конечно, с одной стороны, чего бы не принимать гостей, если и повариха стряпает, не разгибая спины, и девчонки бегают как заводные. Ну а другой стороны, ведь и той и другим нужно дать указания. Нужно за всем проследить. Нужно все предусмотреть. Нужно сделать так, чтобы всем тридцати гостям было хорошо в ее доме, чтобы они в полной мере насладились уютом и комфортом ее загородного жилья.
Тридцать гостей, да еще таких, что помнят старые проказы, да еще соскучившихся друг по другу за минувшие годы, – это вам не шутка. А все оказалось продумано и ловко. Может быть, придирчивый критик и заметил бы, что квашеную капусту не подают к копченым угрям, а шампанское пьют из широких бокалов, а не из винных тюльпанов, – но для большинства гостей это не имело значения.
Как в любом доме хорошей хозяйки, каждый из тридцати гостей каждую минуту чувствовал на себе ее искреннюю заботу. Кому-то не хватало вилки, кто-то хотел выпить и стеснялся, кто-то, не рассчитав температуру, надел костюм с галстуком и теперь маялся. Пушкина все замечала и всем приходила на помощь.
Она понемногу успокоилась лишь тогда, когда праздник более или менее покатил по накатанным рельсам. Тогда Пушкина уселась в беседке за круглым столом, налила себе чаю из самовара, положила на тарелку кусок кулебяки…
И вокруг нее буквально на глазах стал образовываться плотный кружок, в основном, из женщин, причем из женщин, судьба которых так или иначе не задалась.
А как оказалось, таких было большинство. Более того, среди тридцати одноклассников примеров счастливого супружества было раз-два и обчелся. А примеров обратного свойства как раз наоборот – пруд пруди.
– Даже не знаю, что делать. Не жизнь, а сплошное мучение, – жаловалась одна из подружек. – Придет с работы – и давай придираться: макароны ему не доварены, котлеты пересолены, компот не компот… Каждый вечер ругаемся.
Пушкина кивала, а через некоторое время, как будто по-другому поводу, говорила:
– Мой отец, помню, такой крутой бывал – страсть! Придет с работы – голодный, злой, нервный, нас всех по углам разгонит, рычит, слюной брызгает. Так мама, пока не накормит, полслова поперек ему не скажет. Все только: «Костенька, супчику. Костенька, котлеток». Бегает вокруг него, суетится. Потом смотришь, отец наестся, отяжелеет, подобреет… – Пушкина, вспоминая, смеялась низким грудным смехом. – Тут уж мать свое возьмет. Тут уж его можно было голыми руками брать и вить из него веревки!
Или, например, кто-нибудь из подруг, женщина с увядающим лицом, на котором отпечатались следы постоянной борьбы с жизнью, пожалуется:
– Просто не знаю, что делать с сыном. Упрямый до невозможности. Стоит только сказать: «Надень шапку», – назло пойдет с голой головой. «Не трогай кошку», – обязательно схватит ее за хвост. Просто вылитый отец! А главное, когда, когда он успел научиться? Ведь мы с мужем развелись, когда ему было всего три года!
Пушкина быстро кивала, как будто с первых слов понимала, в чем дело. У нее, может быть, сразу было что сказать, но она сдерживалась, не говорила.
А через некоторое время замечала, как будто даже не к месту:
– У меня два старших мальчишки – точная копия Васи. Спокойные, неторопливые. А в младшем – как бесенок иногда поселяется. Становится злой, раздражительный. Дерзит, на братьев бросается. Я поначалу не знала, что делать. А потом вспомнила: со мной самой так в детстве бывало. Так я вот что придумала: как чувствую, что на него опять находит, я ему мишку старого подсуну или подушку ненужную, или даже газету старую. Он их от-мутузит, раздерет, изорвет в клочья – и, смотришь, отошел, успокоился. Опять нормальный ребенок.
Кто-нибудь не выдержит и вздохнет:
– Молодец ты, Пушкина. Счастливый человек.
– Конечно, – просто согласится Пушкина.
А кто-нибудь покачает головой:
– И как только ты с четырьмя управляешься! Ну хоть бы одна девчонка была!… С девчонками-то легче.
– Может быть, – не спорила Пушкина. – Но мне и с моими мужичками хорошо.
«Конечно, хорошо, – завидовали подруги. – Когда Вася – такой положительный. А попробовала бы с другим…»
И женщины тайком вздыхают. И как это они такого положительного Лопатина в школе проглядели! А ведь, оказывается, какой муж из него получился!
И вот ведь как бывает, говорит человек простые слова, можно сказать, банальности, а слушать его приятно. И на душе от его слов становится уютно и хорошо. Вроде бы ничего особенного не говорит, а все вокруг тайком вздыхают. Вот они, секреты семейного счастья. Вот она, забытая в наши дни патриархальная гармония! Сидел бы рядом и слушал, слушал…
– А Пушкина-то! А? – незаметно кивали на нее друг другу старые приятели. – И кто бы мог подумать!
Кстати, как бы ни была Пушкина увлечена беседой или хлопотами о закусках, она ни на минуту не упускала из поля внимания своего драгоценного Лопатина. Зорким глазом она нет-нет, да проверяла, не сидит ли он на сквозняке, в порядке ли у него костюм, не подпаивает ли его кто-нибудь из прежних злодеев-приятелей, не завязался ли вокруг него какой-нибудь неприятный разговор.
И еще, как подметил острый взгляд Пистона, все время следила, чтобы мужа не понес в многословные высокопарные выси его развязавшийся язык.
А в словах Лопатина после нескольких часов застолья в самом деле стали навязчиво появляться какие-то многозначительно-патетические ноты.
– На нас, бизнесменах, – говорил, например, Лопатин, не очень внимательным слушателям, – лежит ответственная миссия. Мы строим новую Россию. Да-да. Новую Россию. А это непросто! Ох, братцы, как это непросто.
– Васек, солнышко, – говорила Пушкина, найдя повод пройти мимо, – посмотри-ка в беседке – вино давно кончилось. А водка так и стоит неоткрытая, никто не пьет… Я же сразу говорила, что жара… Будь другом, сходи к Саше в погреб… Принести ящик красного и ящик белого…
– Сейчас, Дусечка, сейчас, – спохватывался Лопатин. – Мигом.
Кстати, за глаза Лопатин звал жену исключительно по имени-отчеству. То есть, обращаясь к ней непосредственно, говорил как-то странно: «Дусечка», но в третьем лице – всегда по имени-отчеству: Марина Константиновна. Например. «Подавать ли горячее? А это мы лучше спросим у Марины Константиновны. Дусечка, Настя спрашивает, горячее выносить?» Народ поначалу смеялся, а потом подхватил. И сквозь легкую иронию в этом обращении проступало настоящее уважение.
Короче, встреча в высшей степени удалась. Одноклассники от души вкусили шикарной жизни. Обожрались деликатесами. Упились коллекционными винами. Накурились сигар. Накатались в лодочке по пруду. Настрелялись из настоящего лука по мишеням. Напарились в бане. В конце концов напились. Орали песни. Ходили купаться на персональный пляж. Причем Витя Шпала желал купаться исключительно голым.
В одиннадцать часов автобус отвез на железнодорожную станцию первую партию гостей, тех, кто во что бы то ни стало торопился домой. А в половине первого этот же автобус стал собираться в город, чтобы развести по домам остальных.
– Но для тех, кто может остаться на ночь, приготовлены гостевые комнаты! – объявила Пушкина.
Ее слова были восприняты с ликованием. А что! Раз здесь так хорошо – будем гулять всю ночь. А завтра продолжим!
Однако Пистон засобирался. На следующий день у него было назначено много работы: эфир, репетиции, вечером дискотека в дорогом клубе.
Когда Пистон садился в автобус, Лопатин придержал его за рукав.
– А к тебе у меня отдельное дело… С тобой я бы хотел поговорить особо, – сказал он. – Не сочти за труд, в понедельник позвони мне в офис. – И, порывшись в кармане, он вручил Пистону свою визитку.
По тону Лопатина Пистон почувствовал, что дело обещает быть небезынтересным.
В понедельник он позвонить не смог, а вот в среду позвонил. И в конце недели они встретились в респектабельнейшем кабинете Василия Михалыча Лопатина.– Ты за них не переживай, – напористо учил Пистон, когда они с Платовым пробирались на машине сквозь плотное движение в исторический центр города. – Денег у них куры не клюют…
– То есть теперь этот твой одноклассник стал олигархом?
– Вроде того. Он – один из директоров большого холдинга. Оптовая торговля фруктами. Миллионные обороты. Ты, наверняка, слышал название. Да вон, вон на стене их реклама! – Пистон показал пальцем на рекламный щит, покрывающий брандмауэр.
Платов кивнул. Название компании было у всех на слуху.
– Крупная лавка, – одобрил он.
– А то!
– И Стрелок будет целить в этого твоего Лопатина?
– Да нет же! Впрочем, тебя это не касается.
Платов о чем-то думал некоторое время, потом в сомнении покачал головой.
– Только имей в виду, – предупредил он. – Я врать не умею.
– Тебе и не придется. И вообще. Твое дело – самое маленькое. Приехал, погрузил труп в машину и уехал. Главное – никакой отсебятины. Все время молчи. Если что спросят – посмотри презрительно и сплюнь на землю. А я за тебя сам отвечу.
Платов покачал головой. Это легко говорить – молчи и плюй на землю. А если что…
– Если это такие заметные люди, то у них наверняка весь лес будет оцеплен службой безопасности. Из отставных контрразведчиков.
– Не волнуйся. Не будет, – отмахнулся Пистон.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю!
– А если будет?… А если они за нами увяжутся? Выследят до города и накроют?
Пистон резко повернулся в сторону Платова и презрительно сощурился:
– А ты что же, хочешь тонну баксов просто так срубить, за здорово живешь? На машине проехался туда-сюда за город – и пожалуйста! Нет, братан! Ты не в Чикаго!
Платов промолчал. Подумав, что за просто так даже в Чикаго тысячу долларов не платят.