Люди, что стояли рядом, тоже отодвинулись, дав мне больше свободного пространства. Выражения их лиц стали задумчиво-почтительными. Кто-то вызвался гонять особо наглых ротозеев.
Воспользовавшись моментом, я повернулась к распростертому неподалеку телу парнишки, над которым, гулко завывая, кружил его призрак. Мысленно посетовала на отсутствие фонарика или, в крайний случае, масляной лампы. В подвале было темно, хоть глаз выколи. Прижала платок к носу. И склонилась, пытаясь разглядеть лицо покойного.
Да уж, потрепали его не слабо. Рукав шинели оторван. Длинная шея вывернута под неестественным углом. Кто ж тебя так, парень? Возможно, были и другие повреждения, но я решила повременить с детальным осмотром до приезда Гордея и Поля Маратовича Лавуазье.
– Ох и досталось бедняге, – тяжело вздохнул один из мужчин. – Малец совсем. Чутка старше сынки мово.
Вперед выступил едва державшийся на ногах дед, от которого даже на расстоянии несло водкой и квашенной капустой.
– Волколак энто. Вот вам крест! – осенил он себя нетвердой рукой.
– Проспись, малохольный, – махнула на него не молодая, но статная женщина. – Волколаки ему мерещатся.
– Сама погляди, Марфушка. Каку ж силищу иметь надобно, шею этакому жеребцу заломать? Волколак энто. Отец мой еще живой был, сказывал. Много годков минуло, в наши края человек пришлый пожаловал. Одет вроде прилично, да заношенна одежонка до дыр. Напросился к вдове работничком. Служил справно. Да нелюдим был. Жил на сеновале, там и ел. Вдовья дочка замечать стала дивное. Дескать, человек хлеба и каши сторонится. Токмо мясо брал, да молоко пил. А как полная луна на небе взойдет, на окраину и в лес уходит. Возвертался токмо на утро. Задумала девица за ним проследить. Прокралась незаметно. На опушку вышли. Глядит, он портки сымает, кувыркнулся через плечо и обратился в волка. Она в крик. Бросилася наутек, да заплутала в чаще. Не найди ее волк, сгинула б поди. А мож и сгинула? В дом ни она, ни человек не вернулись более. Однако, люди говаривали, опосля, в лесу, видали молодку с младенчиком, а на спине у него волчья шерсть.
– Будет тебе сказки сказывать, дед Митяй, – отмахнулась от старика Марфа. – Токмо детвору пугать…
Они продолжили пререкаться, на потеху толпе, но я уже не следила за разговором. Мое внимание привлек сжатый в кулаке покойного комок. То ли салфетки, то ли бумаги. Пришлось пожертвовать платком. Как оказалось, не зря. Парень-то не бедный. При деньгах. И не малых, судя по цвету купюр.
– Мать честная, Софья свет Алексеевна? Да свидимся ли мы с вами, голубушка моя ненаглядная, при иных обстоятельствах?
Хриплый, с простуженными нотками голос заставил вздрогнуть и задрать голову. Прямо надо мной возвышался пристав. Гордей Назарович Ермаков. В темно-зеленом пальто, с серебряными погонами. Ворот поднят. Сдвинута набок шапка из черной мерлушки, с бляхой в виде орла.
Рука в белой перчатке сжимала рукоять шашки. Устало-насмешливый взгляд, скользнув по моему лицу, вернулся к покойному, став жестко-колючим. Изумрудную зелень глаз затопила холодная чернота.
– Разойтись!
Услышав краткий приказ, все зеваки, казалось, похудели на глазах. И, не споря, отступили на приличное расстояние.
Даже призрак перестал выть. Вылетел из подвала, удивленно захлопал глазами и завис в воздухе.
За две недели, что прошли с нашей последней встречи, где мне было строго-настрого запрещено вмешиваться в расследование господина Овсянникова, Гордей почти не изменился. Если только слегка.
Белки глаз покраснели. Шмыгает носом. Все признаки сильной простуды. Где только подхватить умудрился? И почему вместо того, чтобы лежать дома, попивая разбавленный малиновым вареньем чай, выезжает на дела?
Оценив мощь внушительной фигуры и крепость в плечах, я перевела смущенный взгляд на стоявших за его спиной Поля Маратовича и рыжеволосого помощника – Якова. Приветственно махнула обоим.
– Ваша правда, Гордей Назарович. Обстоятельства наших встреч отличаются удручающим однообразием.
– Я уж задумываюсь, а не приносите ли вы несчастье?
А вот это уже обидно!
– Мне просто… не везет. А вы вместо того, чтобы возводить напраслину, пожелали бы лучше доброго дня.
Видимо, моя шпилька, по поводу чересчур уж фамильярного обращения, достойного, скорее, его сотрудников, а не приличной молодой барышни, попала в цель. Пристав громко чихнул, потупил взгляд, сел рядом на корточки.
– Был бы он еще добрым, – прошептал еле слышно. – Голова, как чугунная.
– Вам бы дома отлежаться.
– Вот еще. Я, Софья Алексеевна, человек служивый – всегда на посту.
Мне хотелось ответить, что ни одна работа не стоит угробленного здоровья, но тут к нам присоединился господин Лавуазье. И осветил масляной лампой черное нутро подвала.
– Софья Алексеевна, исключительно рад встрече, – от судебного медика пахнуло густым французским парфюмом, перебивающим царящий в воздухе отвратительный аромат. – Так-с, что тут у нас…
– Ничего тут не брали? – вопросительно приподнял правую бровь Ермаков.
– Ничего не трогала, ни к чему не прикасалась. Даже старалась лишний раз не дышать, – ответила я с видом невинного младенца. Но зажатый в ладони платок с новенькими купюрами, не остался без его настороженного внимания. – Ах это… Нашла у парня в кулаке. Похоже, здесь случилось не ограбление.
Гордей насупился, а Лавуазье, закрутив кончик уса и поправив пенсне, откинул шинель с груди трупа. Приподнял сорочку.
– С избытком синяков, ссадин. Смею предположить, произошла драка. По всем признакам трупного окоченения мальчишка преставился восемь – девять часов как.
Воспользовавшись светом лампы, я склонилась к лицу покойного.
– Полагаю, причина смерти – свернутая шея.
Поль Маратович проследил за моим взглядом.
– Потребуется полный осмотр тела. Однако, по предварительному заключению… вынужден с вами согласиться.
Гордей, молча слушая наш разговор, поджал губы до тонкой линии. Прошелся рукой по краям шинели, нырнул в карманы, вытащил шило, отложил его. Затем коснулся одного из темных пятен на ткани. Растер пальцы, поднес к носу. Чихнул.
– Сажа? – уточнила я.
– Она самая, – пробормотал он и уже громче добавил. – Яшка, рот прикрой – муха влетит. Тащи фотоаппарат. И запись веди, оформишь протокол.
– Будет исполнено, Гордей Назарович, – подбоченился рыжий парнишка, прежде чем броситься обратно к полицейскому экипажу. Достать с заднего сиденья ящик на треноге и, под удивленные взгляды ротозеев, затащить его в подвал.
– Закончишь, подкати сани, – отдал приказ пристав, прежде чем подняться. – Тело загрузим и в участок.
Протянув руку, Гордей, без особых усилий, поставил меня на ноги. Обдав присущим только ему запахом морозной свежести и ваксы.
– Сонечка! – раздался вдруг вдалеке полный беспокойства тетушкин голос.
– Софья Алексеевна! – вторил ему не менее взволнованный, Дарьин.
Как же не вовремя. И откуда только прознали?
Прежде, чем дорогие мне особы успели приблизиться к месту преступления, я рефлекторно схватила опешившего Ермакова за обвивающий ворот белый шнур, что крепился к поясной кобуре, и потянула на себя.
– Не смейте без меня уезжать, – громко зашептала ему в лицо. – Я тоже хочу присутствовать при осмотре.
– А это как вам будет угодно, Софья Алексеевна, – сверкнул он своим фирменным прищуром. – Заодно поведаете, с какой такой радости вы тут так удачно взялись.
Дорога до Мещанского участка прошла в тягостном молчании.
Полицейский экипаж потряхивало на особо скользких участках. Поль Маратович что-то писал в свой блокнот. Пристав, откинувшись на спинку сиденья, сопел и покашливал. А я грызла ноготь. Так усердно, что даже мучившее с утра чувство голода притупилось.
Или это от стресса?
Все же день выдался до крайности нервным.
Сначала этот призрак, будь он неладен. В окно его сейчас не видно, но как пить дать – летит за нами. Затем найденный мною труп…
Вот как я объясню Ермакову, каким образом очутилась в том подвале? А то, что объяснять придется – факт.
Еще тетушка устроила представление, едва не упав в обморок прямо посреди людного двора. Пришлось просить Яшку довезти ее до дома. Хотя у него с опросом жильцов и так дел невпроворот.
Затем Дарья с Гордеем сцепились:
– Пресса бывает полезна!
– Полезна, как клок шерсти с порося!
Не дал даже взглянуть на тело. Застращал ее всеми карами небесными, схватил меня под ручку и усадил в экипаж.
Если он надеялся, что таким образом избежит завтрашней статьи в «Сплетнике» о найденном покойнике, то очень зря. Судя по яркому блеску глаз Колпаковой, так просто она не сдастся. За наше недолгое знакомство, я успела ее изучить.
Поговорит с местными, поспрашивает ротозеев. Материал для статьи определенно будет. Но вот какой?
С репортерами лучше дружить. В двадцать первом веке это общеизвестное знание. Жаль, пристав пока не понимает.
Сидит напротив. Кутается в ворот офицерского пальто. Нарушает душную тишину своим хриплым дыханием.
– Поль Маратович, вы не могли по приезду приготовить солевой раствор? В стакане теплой воды размешать по одной чайной ложке соли и соды, и добавить пару капель йода?
– Без сомнений, милейшая Софья Алексеевна. Но для каких целей?
– Гордею Назаровичу необходим срочный курс полоскания горла и промывания носа. Первейшее средство от простуды.
Судя по сведенным в одну линию бровям, у пристава мой план не вызвал восторга. Но, видимо, сил на споры не осталось. Он предпочел прикрыть глаза и помолчать.
– Наслышан, наслышан, – заметно оживился Лавуазье. – Индийские йоги, пишут в журналах, используют для этого специальные чайнички.
– Мы и без чайничков обойдемся. Главное – результат.
Снаружи послышалось звонкое «тпру». Лошади остановились напротив заснеженной дорожки, ведущей к парадному крыльцу. Поль Маратович выскочил первым. Следом за ним Гордей. Но в отличие от медика, занявшегося лежащим на санях телом, далеко не ушел. Подал мне руку, помог соскочить со ступеньки.