Когда они в сумерках тронулись в обратный путь, Герберт спросил, что такого нашла Ольга в этих людях? И Ольга сказала, мол, просто для нее эти люди родные, тогда он покачал головой, но больше ни о чем не спрашивал. Так они и ехали, сидя бок о бок, молча, насупившись, пока впереди не показалась Ольгина деревня. Ольга взяла у Герберта поводья, щелкнула языком, пустила лошадь в галоп и направила по стежке, которая вела через поля к лесу. Герберт был и ошарашен, и заворожен, Ольга гнала повозку по кочкам и буеракам, не разбирая дороги, на ее лице застыло выражение упрямой решимости, волосы развевались. Такой Ольги он не знал! Такой прекрасной и такой чужой.
Они любили друг друга до самого утра, а утром Герберту надо было ехать в Тильзит, в гостиницу, затем на вокзал. Ольга полями пошла домой.
Спустя месяц он приехал с новостями. Он поговорил с родителями, но они пригрозили лишить его наследства, если он женится на Ольге. Виктория познакомилась с офицером, отпрыском старинного обедневшего дворянского рода, молодой человек хочет на ней жениться и стать владельцем поместья. Родители и Герберту присмотрели невесту, сироту, наследницу сахарного завода, мать Герберта нашла, что эта девица сможет нарожать и вырастить кучу детей, а отец говорил, мол, имея два сахарных завода, они с Гербертом со временем создадут настоящую сахарную империю. Скандал вышел, крик и слезы. В конце концов Герберт просто уехал. Одна из тетушек завещала ему кое-какие деньги, их недостаточно, чтобы жениться на Ольге и содержать семью. Но на несколько лет денег должно хватить. А потом – уже скоро, это Герберт знал точно, – он совершит что-нибудь великое, вот только не знал пока, что именно.
Как и своим родителям, Ольге он ничего не обещал, но и ни в чем не отказывал, а Ольга не донимала его вопросами и не жаловалась. Ведь было еще по-летнему тепло, школьные каникулы, правда, закончились, но на лесную пташку – любовь Ольга и Герберт находили время. Вот только Герберт был рассеян. Он считал, что у Ольги накопилось множество упреков, невысказанных, и за это молчание он злился на нее, но в то же время злился и на себя самого. Он не хотел покориться родителям и не хотел разрыва с ними. Он не знал, как быть. Через несколько дней он и от Ольги просто уехал.
17
На сей раз в Аргентину. Снова было долгое морское путешествие, но теперь он совершал его не с военными, а с немцами, которые отправлялись в эмиграцию или уже были эмигрантами и, побывав на родине, снова возвращались в эмиграцию; здесь были пастор немецкой общины Буэнос-Айреса, представители Баденской анилиновой и содовой фабрики, которые из Аргентины намеревались ехать дальше, перевалить через Анды и добраться в Чили, ученые из Института имени императора Вильгельма, задумавшие повторно пройти по маршруту экспедиции Александра фон Гумбольдта, были, наконец, и просто бездельники, любители приключений и путешествий.
Герберт не остался в Буэнос-Айресе, а сел на корабль, поднялся вверх по Паране, могучей реке, каких он в жизни не видел. Он должен был признать, что аргентинская Парана, пожалуй, превосходит Рейн или, во всяком случае, своей мощью не уступает германскому гиганту. Подступающие к самой воде дикие рощи апельсиновых деревьев и заросли ивняка, длинные узкие рукава и притоки, которым не было конца, – когда уже казалось, что они заканчиваются, они вдруг разливались, превращаясь в широкие тихие озера; на берегах не видно поселений, зато повсюду множество тайн и загадок, порой раздавались крики обезьян и пение птиц, порой воцарялась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Прибыв в Росарио, Герберт поездом поехал в Кордову, он сидел в пустом вагоне, смотрел в окна и по обе стороны железной дороги видел лишь бесконечную равнину. Станции были покинутыми, поезд останавливался, ехал дальше, однако Герберт ни разу не слышал голосов людей. Вдоль железной дороги он много раз видел павших лошадей и коров и больших птиц, терзавших падаль и даже на шум поезда не поднимавших голову. Растущие там и сям деревья были истрепанными или сломанными, над равниной носился резкий холодный ветер, он врывался в вагон, и лицо Герберта обдавало леденящим холодом, он продрог так, что зуб на зуб не попадал.
В Кордове он купил лошадь, запасся провиантом и отправился в Тукуман. В пути он обгонял длинные караваны повозок с высокими колесами и полукруглыми крышами, эти фургоны, нагруженные зерном, тянули шестерки быков. Герберт видел и стада диких лошадей: примчавшись галопом, они некоторое время скакали рядом, потом галопом же уносились прочь. Деревни были маленькие и бедные – несколько домов с красными фасадами и белыми зубцами на стенах. Белизна бесконечных солончаков слепила глаза, а когда поднялся ветер, налетел мелкий красный песок, он проникал сквозь одежду, забивал поры, попадал в глаза, уши и рот. Вечерами Герберт разводил костер и жарил на огне то, что удавалось купить в деревнях или в усадьбах, – курицу, кусок мяса, картошку. Потеплело. И вот исчезла неизменная в своем однообразии бесконечная равнина. Из мглы на горизонте выступили высокие горы, лиловатые, с белыми вершинами. Анды!
Однажды на привале его укусила в ногу змея. Надеясь найти в ближайшей деревне врача или хоть цирюльника, он взобрался в седло, поскакал, но уже скоро ослаб и свалился с лошади. Пришел же он в себя спустя несколько часов, а может быть, и дней, вокруг него стояли женщины и дети с землисто-красной кожей, раскосыми глазами и выпирающими скулами. Индейцы. На ноге, в месте укуса, был сделан надрез и не зашит, а только перевязан, однако рана не воспалилась. Герберт отпорол край подкладки своего френча и дал индейцам несколько золотых монет, которые приберегал на крайний случай, потом он поклонился, сел на коня и уехал. Индейцы неотрывно смотрели и смотрели ему вслед, медленно поворачивая головы.
Через день он добрался до Тукумана, больной, в лихорадке. А когда выздоровел, ни времени, ни денег у него уже не осталось, надо было возвращаться, так и не побывав в Андах. Да ведь все равно его любовь принадлежала равнине, небу, огромным куполом раскинувшемуся во всю ширь окоема, и простору, где взгляд беспрепятственно устремляется вперед и теряется в пространствах. Но он жалел, что не прошел по вечным андским снегам.
Зато он побывал в снегах Карелии. Там, сразу после возвращения из Аргентины, проходило его следующее одинокое путешествие в безлюдные просторы, он снова путешествовал верхом, но теперь взял с собой собаку. Он собирался объездить всю страну летом, за две-три недели, увидеть белые ночи, убить медведя. Однако задержался надолго, так как не мог расстаться с золотом, которым солнце утром заливало стелющийся по земле туман, вечером – тихие воды озер и рек, ночью – узкую полоску на горизонте, не мог расстаться с белыми березами и прозрачными рощами, с лебедями, величаво плывшими по озерной глади, плавно взмывавшими над водным зеркалом и величаво опускавшимися на воду, не мог расстаться с лосями, этими крепкими, сильными созданиями, приверженными одиночеству, как сам Герберт. Он питался рыбой, грибами и ягодами, он примирился с тучей комаров, с утра до ночи зудевших над головой. В сентябре повсюду засверкали новые краски: ярко желтела листва берез, багровели брусничники, там и сям выступала темная зелень сосен и белые пятна лишайников.
Зима настала раньше обычного. Карелы, почуяв ее приближение, предупредили Герберта. Однако он разделял убеждение «железного канцлера»: дескать, немцы боятся Бога, и больше ничего и никого на свете, и, пренебрегая опасностями, отправился в путь. Когда выпал первый снег, Герберт укрылся в какой-то хижине. Но долго оставаться в ней было нельзя – могло завалить снегом, так что не выберешься. И он опять пошел вперед, пробиваясь сквозь метель, и за неделю добрался до почтовой станции, той самой, где его предупредили о скором приходе зимних холодов и где его уже считали погибшим. Думали, он сдался снегу и холоду! Нет, он не сдался. После Карелии он уверовал, что сможет преодолеть все на свете – нужно лишь не сдаваться.
18
Затем последовали путешествия по Бразилии, Кольскому полуострову, Сибири и на Камчатку. Везде он проводил по многу месяцев, а в Сибири пробыл почти год. В перерывах между путешествиями он приезжал к родителям, которые все-таки не оставляли своих планов – выдать Викторию за офицера и женить Герберта на богатой наследнице. Но все уже пошло по-другому. Виктория встретила молодого человека, владельца фабрики в Рурской области, который интересовался Викторией, а не поместьем ее родителей; у богатой наследницы было достаточно честолюбия и самостоятельности, она и без Герберта успешно управлялась со своим сахарным заводом. Герберт надеялся, что наследница разобидится, так как ее заставляют ждать, а Виктория выйдет замуж и уедет на Рур и тогда родители все-таки отпишут поместье ему с Ольгой. Но старики не сдавались, напротив, они наседали на Герберта и грозили всяческими карами. Чтобы избавить себя от громовых тирад отца и слез матери, он уезжал в Берлин или к Ольге.
Он вырывался то на несколько дней, то на одну-две недели. Останавливался в тильзитской гостинице, брал в аренду лошадь и каждый день приезжал к Ольге. Когда она проверяла школьные тетрадки, или шила, или стряпала, или консервировала ягоды и овощи, он, сидя рядом, смотрел на нее. И рассказывал о своих путешествиях, тех, которые уже совершил, и тех, которые собирался предпринять. Она слушала и расспрашивала о подробностях; она читала о местах, где проходили его путешествия, и много знала. Иногда Герберт нанимал лошадь с коляской, и они уезжали и устраивали пикник на берегу Немана; иногда садились в Тильзите на первый утренний поезд до Мемеля[14] и с последним поездом возвращались, весь день проведя на пляже Куршской косы.
Ольга, конечно, хотела бы, чтобы он занимал большее место в ее жизни. Хотела бы, чтобы по средам он тоже пел в церковном хоре, а в воскресенье, когда она играла на органе, был бы ее калькантом – качал бы воздух в мехи. Хотела бы, чтобы в сентябре он помогал ей устраивать детский праздник в память Эннхен из Тарау