— Монах отсекается от всех общественных и родственных связей, — отвечал аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти, — вследствие обета принять новую личность. Не думаю, что стоит вам это лишний раз объяснять.
Раздраженный вздох.
— Чему вы учите послушника Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную?
— Обычным вещам, и только.
— Не шутите со мной, аббат. Я с вами сам когда-то занимался. Убить моего младшего брата было бы легче, нежели устроить его сюда. Пускай учит свои литании — и не более, или я могу пересмотреть свои взгляды на то, что удобно, а что неудобно.
Ее-Дыхание-Объемлет охватило странное чувство: дрожь, выползающая одновременно из желудка и затылка. Это случилось за миг до того, как он в полной мере осознал смысл слов, только что сказанных Кефалем Брендом.
— Не притворяйтесь, что шокированы, — продолжил тетрарх, брат Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную. — Вы не хуже меня умеете играть в политические игры.
— Вы этому в значительной мере научились именно от меня, — подчеркнул аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти. — Но кое-чему я вас научить оказался бессилен. Вы полагаете, что любая жалость либо неискренна, либо глупа. Но как бы ни был я жесток и привержен политике, а я обязан быть жесток и привержен политике для блага монастыря, я остаюсь слугой...
На плечо Ее-Дыхание-Объемлет опустилась сильная рука. Он отнял руки от основания статуи, поднялся, выпрямился и покрутился на месте. На него, хмурясь, смотрел Семь-Сверкающих-Истин. Ее-Дыхание-Объемлет тупо заморгал.
— А-а...
— Оставьте ребенка, — сказала сестра Окончательное-Правосудие. Ее-Дыхание-Объемлет обернулся и наконец увидел ее четко: женщину в простом коричневом одеянии монашки, с коротко остриженными волосами. Темное лицо ее выглядело немного необычно, но чем именно отличалось от знакомых, Ее-Дыхание-Объемлет не смог бы сказать. Она выглядела собранной, как и ее речь, и уверенной, какова и была, такой уверенной, словно в тех местах, куда ступали ее ноги, они моментально укоренялись в поверхности. Он задумался, что имел в виду Семь-Сверкающих-Истин, сказав, что у нее вид фанатички.
Семь-Сверкающих-Истин смотрел на него странным взглядом и не улыбался. Не то чтоб он был рассержен, нет, это что-то другое.
— Она твоя любимица?
Ее-Дыхание-Объемлет снова кровь бросилась в щеки.
— Да.
На лице Семь-Сверкающих-Истин возникло и быстро пропало тревожное выражение. Он снял руку с плеча Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную и оглянулся, словно собираясь отступить на шаг.
— Это очень похвально, — сказала сестра Окончательное-Правосудие, тщательно выговаривая каждый звук. — Можешь ли ты больше рассказать мне о ее игре?
— Она не из игроков, — Семь-Сверкающих-Истин спас Ее-Дыхание-Объемлет, не дав тому выказать свое невежество. — Не из Сотни. Она, гм, как вы бы сказали, символ, идея...
— Аллегория.
— Да.
На лице Семь-Сверкающих-Истин снова возникло странное выражение и на сей раз задержалось. Он посмотрел на Ее-Дыхание-Объемлет.
— Но ты этого не знал.
Ее-Дыхание-Объемлет жестом показал, что нет. Он рад был бы сквозь землю провалиться. Ему ничего не хотелось объяснять, не хотелось никому показывать, какой он еще в сущности ребенок. Не хотелось озвучивать: когда я был маленьким, она стала мне подругой. Он ожидал, что Семь-Сверкающих-Истин спросит, отчего выбрана именно эта статуя, или попытается его поддразнить. Но монах сказал:
— Она тут скорей для гостевых команд, чем для нас, в эти дни, по крайней мере. Когда Та-Кто-Явилась-Из-Лилии повелевает... — Он резанул горло ребром ладони. — Следует подчиниться. Вы меня понимаете, сестра.
Он снова усмехнулся. Сверкнул муассанит.
— Да, — согласилась та без малейших признаков беспокойства.
— Она была особым объектом поклонения аббата Пусть-Ее-Веления-Станут-Зеркалом-Твоего-Сердца, ты знал об этом, паренек?
— Нет.
Семь-Сверкающих-Истин обернулся к сестре Окончательное-Правосудие.
— Несомненно, вы о нем наслышаны, сестра. Пусть-Ее-Веления-Станут-Зеркалом-Твоего-Сердца медитировал у монастырского пруда с двумя учениками, когда телесно вознесся из этого мира и был принят Богиней. Он физически перешел из этого мира в следующий. Подлинный святой.
— Из двух учеников, наблюдавших это, — заметила Окончательное-Правосудие, — один стал аббатом, заступив ему на смену. Второй вскоре умер.
— Вы изучали историю Голубой Лилии.
— Нет, — сказала она. — Такое развитие событий очевидно.
Семь-Сверкающих-Истин сморгнул, нахмурился и отступил на шаг от Окончательное-Правосудие.
— Предоставлю вас вашим молитвам, брат, сестра.
Он отвесил легкий поклон, развернулся и ушел. Ее-Дыхание-Объемлет мог бы поклясться, что Семь-Сверкающих-Истин обеспокоен. Это его напугало.
— Он боится тебя, — сказала Окончательное-Правосудие грубоватым голосом, тщательно выговаривая слова. Будто прочла его мысли. — Расскажи мне, ты так же амбициозен, как твой брат?
— Чт... — То самообладание, какое сумел себе вернуть Ее-Дыхание-Объемлет, развеялось вновь. — Как?..
— Когда ты в последний раз смотрел в зеркало?
Ее-Дыхание-Объемлет не ответил. Сестра Окончательное-Правосудие продолжала:
— Ребенку сложно в такой ситуации. Дам тебе совет. Следи за теми, кто рядом. Если ты амбициозен, держи язык за зубами. Или окажешься в компании с рыбами и подлинным святым на дне монастырского пруда.
Внезапно до Ее-Дыхание-Объемлет дошла подоплека истории, только что рассказанной Семь-Сверкающих-Истин: уверенность сестры помогла. Он уже сотни раз слышал ее, но только сейчас ему в голову пришла идея о возможном убийстве. Он вспомнил слова брата: я могу пересмотреть свои взгляды на то, что удобно, а что неудобно. Ему стало дурно.
Сестра Окончательное-Правосудие мягко улыбнулась, стоя так, словно ноги ее вросли в камень.
— Чему ты учишься, вознося молитвы Она-Велит-Я-Повинуюсь?
Она знает, подумал он, понимая, однако, что это невозможно. Откуда бы ей знать? Он открыл было рот для ответа и тут вспомнил только что услышанные от нее слова.
— Ты быстро учишься.
Ее улыбка не изменилась.
В день игры Ноаж Итрай затопило бескрайнее голубое море, не считая неправильного белого клочка близ одного конца и по направлению вращения, где гости с Хариме покрыли свои палатки белым. Аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти приказал Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную сопровождать его на корт, так что тот стоял сразу за линией Голубой Лилии с мягко дымящейся курильницей в руках. Тетрарх Кефаль Бренд стоял по другую руку аббата — высокий, с длинным и угловатым темным лицом, волосы зачесаны назад и заплетены декоративными атласными ленточками, виду не подает, что заметил присутствие Ее-Дыхание-Объемлет. Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам готовился получить благословение аббата. На нем была свободная ряса из алого атласа, окаймленная золотой нитью и расшитая небольшими голубыми лилиями. Золотые украшения свисали с мочек ушей и наслаивались на шею под венками синих и оранжевых цветов. Трое других игроков Голубой Лилии были разодеты соответственно, но менее роскошно. Он получил столько даров, и в том числе весьма дорогих, что даже отдай монастырю свою долю, все равно купался бы в деньгах.
Перед ними, за линией, расстилался корт. Он был окружен стенами высотой четыре метра, и по обе стороны глядели друг на друга болельщики Голубой и Белой Лилий. Все трибуны оказались забиты до отказа, кроме мест перед центральной линией, которые отводились аббату и тетрарху Кефалю Бренду. Напротив, на трибуне Белой Лилии, также имелось незанятое место — для губернатора Хариме. Толпа пестрела красочными одеждами и цветами. Монахи монастыря Голубой Лилии — коричневая полоса на центральной линии трибуны Голубых, — постились со вчерашнего дня и должны были продолжать пост еще значительное время после завершения игры, но светским зрителям в это утро пост не вменялся. Аромат выпечки и сушеных фруктов, которыми обменивались болельщики, забивал благовония и кружил голову Ее-Дыхание-Объемлет в ожидании.
— Брат Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам, — сказал аббат, — я должен тебе кое о чем напомнить, прежде чем мы переступим линию.
За линией командам было позволено общаться в частном порядке. Но переступи ее, и каждое слово, каждый звук будут усилены для болельщиков, ретранслированы для всех, кто смотрит матч в домах с синими крышами, что закруглялись повсюду вокруг, и на кораблях рядом со станцией, а в конечном счете — для жителей всех остальных станций и Округа, управляемого Советом Четырех. Сверкнула муассанитовая усмешка Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам.
— Это твоя первая игра на выборы, — сказал аббат. — Как тебе известно, прежде чем стать аббатом, именно я исполнял функции капитана Голубой Лилии. Трижды я приводил мать тетрарха Кефаля Бренда в Совет Четырех. В первый раз мне это было тяжелей всего.
Он помедлил, глядя на теснившихся по стенам зрителей, и покачал головой.
— Мы вчера вечером говорили об аллегории Она-Велит-Я-Повинуюсь.
Семь-Сверкающих-Истин перевел взгляд на Ее-Дыхание-Объемлет, потом обратно на аббата, который продолжал:
— Ты не понимаешь ее значения. Беспрекословно повиноваться обязан не только капитан проигравшей стороны, но и капитан победителей.
— Разумеется, аббат, — сказал Семь-Сверкающих-Истин.
— Ты не понимаешь. Ты не поймешь, покуда не приставишь лезвие к ее горлу, не увидишь, как брызжет кровь и с каким выражением она умирает. И, может быть, даже тогда, хотя я надеюсь, что это не твой случай. Для всех нас будет лучше, если не твой.
— Сестра набожней десятка наших, — сказал Семь-Сверкающих-Истин. — Она не боится.
Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти вздохнул.
— Я буду молиться во время игры и после нее. За тебя и за брата Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную.
Аббат возложил руку на плечо Ее-Дыхание-Объемлет, и Ее-Дыхание-Объемлет с неожиданной тревогой осознал присутствие своего брата тетрарха Кефаля Бренда по другую руку наставника.