Боже, как же я по ней скучаю…
— Шевелить можете? — Я смахиваю накатившие слезы и спешу все разузнать, пока незнакомая старушка, прищурившись, разглядывает меня.
Наверное, девиц вроде меня нечасто встретишь в лесу. Платье хоть и потрепанное, но видно, что богатое. За крестьянку не примут.
— Ты что же, деточка, сама по себе тут? — вместо того чтобы ответить, спрашивает она.
— Так уж вышло, — шепчу ей, а в горле встает ком от обиды и несправедливости. Так, только не плакать. Речь сейчас не обо мне. — Что с вами произошло?
— Травы собирала, да вон на том поганом корне поскользнулась. Глаза уже не те. Да и ноги тоже, — вздыхает бабуля, а у меня сердце рвется.
Кто же отпустил ее одну? Неужели молодых не нашлось, чтобы в лес сходить?
— Нет у меня никого, — вздыхает она, будто мои мысли прочитав. — Брат был, а теперь все сама.
Песель лает, напоминая, что я не поболтать сюда приглашена, а помочь. Этим и спешу заняться. Бабуля совсем уставшая, ей нужно скорее в безопасное уютное место. Сколько часов она тут не ела, не пила?
Вода у старушки находится, и, пока она пьет, я спешу сделать тугую повязку на ее ноге из ее же платка. Мы даже пробуем встать, но идти у женщины не получается.
— Забирайтесь мне на спину, — говорю я ей, а сама чуть ли не падаю, едва сделав шаг. Слишком тяжело.
И как же нам быть?
— Ты, девочка, лучше в город пойди да помощь позови, — предлагает мне старушка, но согласиться с ней не могу.
В лесу адреса нет, чтобы сказать, где бабулю искать. Да и я могу сто раз заблудиться, пока этот город буду искать. Разве, что с песелем пойти.
Но вдруг на нее зверь тут нападет, пока мы ходим? Опасно!
— Я вас не оставлю тут одну! — наотрез отказываюсь я и принимаюсь осматриваться в поисках того, с помощью чего можно исправить ситуацию.
Веток целая тьма. Жаль, не еловые, но эти тоже вполне сойдут. Главное погуще наломать.
— Ты чего это удумала? — пугается бабуля, когда я собираю целую «перину».
— Это называется носилки-волокуши. Немного будет трясти, зато все вместе будем, — говорю ей, вытирая пот со лба.
Боги, как же горят пальцы, но жаловаться нельзя. Работать надо.
— Вот бы еще найти, чем их перевязать, — рассуждаю я вслух.
— Подойдет? — Старушка достает бечевку из узелка.
Я, обрадовавшись, тут же принимаюсь за дело. В спешке царапаю пальцы, но, стиснув зубы, работаю дальше. Надо торопиться, пока солнце не село.
— Ты, дружок, мне поможешь, — решаю я, глядя на пса, и зазываю его в самодельную упряжку. А саму бабулю на ветки определяю.
— Тяжело тебе будет, — вздыхает она.
— Ни капельки, — заверяю я, доводя до ума свое нехитрое изобретение, и уже спустя пять минут мы отправляемся в путь.
Веревка впивается в руки и плечи, ноги дрожат от усталости, но я стараюсь не подать вида, чтобы старушка не беспокоилась зря. Она говорила, что город в двадцати минутах ходьбы, а мы идем уже второй час.
Туфли натерла до мозолей, но я не сдаюсь. Даже присесть себе не позволяю. Уже смеркается, а ночью в лесу будет еще опаснее. Надо спешить.
Шаг, еще один шаг. Кажется, что я сейчас сама богу душу отдам, и тут песель радостно лает, а я чуть ли не со слезами радости смотрю на желтые огоньки в окнах далеких домов.
Пришли! Мы пришли!
От радости хочется броситься к людям, будто совсем одичала.
— Останови извозчика, — просит меня бабуля.
Моя радость тут же улетучивается, а сердце падает в пятки.
Вдруг меня здесь разыскивают как опасную беглую преступницу? Вдруг мои портреты уже по всему городу?
А я ведь решила, что если кому и сдамся, то тому гаду-жениху. А если поймают, то в любые гадкие руки могут меня передать, и тогда…
Даже думать об этом не хочу!
В панике делаю шаг назад, но застываю. Смотрю на бабулю, которой срочно нужен нормальный уход, и сердце рвется в клочья.
Смачиваю водой из фляжки землю, пачкаю в ней руки, а затем размазываю по лицу, чтобы не узнали.
— Ты чего это, доченька? — пугается бабуля.
— Я вам потом объясню, — шепчу ей и машу мимо проезжающей повозке.
Она останавливается, поскрипывая старыми колесами, а высоченный угрюмый кучер соизмеряет нас брезгливым взглядом.
— Только за двойную плату впущу! — выдает он.
— Постыдился бы, голубчик, видишь, же беда у нас! — выдает бабуля. А она, оказывается, не промах. — Коль людям добрым не помогать, боги от тебя отвернутся, милок. У меня медяк есть и светлая благодарность!
— Что б тебя, старуха! Забирайся. А ты, чумазая, псине своей лапы вытри. Куда везти-то?
— Я покажу, тут недалеко, — говорит бабуля, вот только взобраться сама не может.
Кучер, чертыхнувшись на своем, идет на помощь.
Мы занимаем места, повозка покачивается, начиная путь. Я чувствую, как по рукам и плечам растекаются боль и усталость. Их бы сейчас в ледяную воду. А еще бы поесть хоть чуток, ибо уже перед глазами плывет от голода. Сейчас упаду…
— Вот тут тормози! — спохватывается старушка.
Я перевожу мутный взгляд на старое здание с большой облупившейся вывеской. А глаза, что еще совсем недавно не знали букв, четко считывают название: «Лавка Сирены».
Внутри помещения под названием не так плохо, как снаружи, и все же ремонт бы не помешал.
Крашеные доски в полу прохудились и скрипят под ногами, из окон дует, но в целом здесь по-домашнему уютно, притом что первый этаж оборудован под магазинчик. Стеллажи с баночками стоят вдоль стен, а под потолком — растяжки из веревок с пучками самых разных сушеных трав, ароматом которых пронизан воздух.
Сколько же тут нот. Лаванда, полынь, мята, бергамот, монарда, жасмин…
— Подай-ка мне вот тот пузырек, — говорит она мне бабуля, когда я помогаю ей присесть на стул у круглого столика.
Он поскрипывает, а бабуля указывает на тот самый ряд баночек на своеобразной витрине.
— Какой? — теряюсь я. Их ведь тут много.
— Тот, что боль снимает и заживляет, — выдает старушка.
Я беру крайний справа и смело протягиваю ей.
— О как! — Бабуля щурится. — Откуда знаешь, какой брать?
— Так вы же сказали.
— А они неподписанные.
И правда, неподписанные. Так как же я…?
— Рука за ним сама потянулась, — шепчу я несколько растерянно, пытаясь переварить то, что только что произошло.
— Давно я таких, как ты, не видала, — усмехается старушка, откупоривая пузырек и выпивая его содержимое. Вздрагивает, корчится и смачно шипит. — Кх-х-х-х! Хорошо!
— Таких — это каких? — спрашиваю я, но она отвечать не спешит.
— А мы с тобой ведь толком и не познакомились.
— Так ведь некогда было, солнце садилось, — отвечаю ей.
— Зато теперь у нас время есть. Кто такая? Откуда будешь?
Хороший вопрос. Обманывать не хочется, но говорить, что я попаданка из другого мира, страшно. За бабулю страшно. Вдруг это нечто ужасное, и ее хватит удар.
Но и моя другая правда не лучше.
— Силия Сайлен, — называю ей имя прежней хозяйки тела. — Меня везли в суд, но по дороге напали бандиты. Вот и я сбежала. Но, поверьте, я невиновна, и я обязательно вернусь и докажу это!
— Не спеши, деточка. Сначала умойся и переоденься. Поспи, поешь. Потом подумаешь на свежую голову, — выдает она с добродушной (или хитроватой?) улыбкой.
— Вы оставите в своем доме преступницу?
— Преступница бы не тащила на своем горбу незнакомую старуху из леса. Не знаю, кто и за что на тебя клеветал, но я души людей не хуже духа растений чую. На втором этаже, в конце коридора, спальня есть. Твоей будет сегодня. Ступай и отдохни.
— А как же вы?
— А я уже в порядке, — заверяет бабуля и без всякой помощи встает на обе ноги.
То зелье?
— Иди, деточка. На тебе лица нет. Растик принесет тебе еды.
— Растик? Ваш песик? — удивляюсь я. Ну а как он может ее принести?
Песель обиженно гавкает, встает на задние лапы и в прямом смысле растет на глазах, а после происходит такое, отчего я в обморок готова упасть.
Ибо… это никакой не пес!
Глава 9. Опасные гости
Это голый мужик, блин!
— Это что вообще такое?! — охаю я, спрятавшись за прилавок и отведя ошарашенные глаза.
— Растик, прикройся. Срам свой вывалил! — выдает ему бабуля.
Вот уж в точку. Предстал тут во всей «красе» перед попаданкой, понимаете ли.
— Эм… прошу прощения, я не специально, — говорит Растик таким тоном, что у меня челюсть со звоном падает на пол.
Этот Растик вообще кто? Пес или все же человек? Оборотень?
А чего раньше не обратился, когда мы тащили бабулю?
Это и произношу вслух, все еще отведя взгляд в сторону, пока Растик копошится.
— Он не мог. Он фамильяр, — сообщает бабулечка.
— Кто? — переспрашиваю я.
Слово очень знакомое. Из фэнтезийных романов, кажется. Вот только я в последние годы читала совсем другую и вовсе не волшебную литературу. Кто же мог подумать, что мне больше пригодится первая.
— Фамильяр. — улыбается бабуля. — У любой уважающей себя ведьмы должен быть фамильяр, ты разве не знаешь?
Наверное, должна знать. Силия — уж точно. А вот я даже о ведьмах только вчера узнала.
— Вот поэтому обращаться в человека может только здесь, благодаря печатям, — разъясняет старушка, но мне это мало что объясняет. — Так, деточка, иди-ка ты наверх и отдохни. Утро вечера мудренее. Завтра обо всем поговорим, — велит она и тут же добавляет: — Помни, пока ты в моем доме, никто не обидит тебя.
От ее слов на душе становится так тепло, что слезы наворачиваются. Неужели это правда? Неужели я смогу хоть немного расслабиться? Пусть и ненадолго. Пусть хотя бы на одну ночь. Но смогу.
Спешу втянуть воздух, чтобы не заплакать и кивнуть. Стараясь не смотреть на Растика, прикрывшего одно место маленьким вафельным полотенчиком, поднимаюсь по лестнице.
Ступени поскрипывают, не внушая доверия. Тут, если уж говорить начистоту, ничто не внушает доверия, кроме самой хозяйки. К ней душа лежит, а вот дом нужно ремонтировать. И желательно вчера.