У кого научился, сам не знаю, но, должно быть, у кого-то научился, так как не мог сам придумать такое веселое ругательство. Подростки — я подросток — всегда учатся у кого-нибудь, вольно или невольно перенимают слова и привычки взрослых. Так мои мама и папа говорят, а они все знают. Вот я и подумал о Забайкалье: «Здорово, в хвост его и в гриву!»
Когда солнце стало очень уж припекать спину, мы разом перевернулись и хотели продолжать загорать дальше, как Илюшка Матафонов сказал:
— Ну, робя, я все обдумал!
Он так это сказал, как наш учитель математики говорит: «Вот, милые, что сделал для науки Исаак Ньютон!»
— Ну, робя, я все обдумал! — повторил Илюшка. — Слушайте!
И серьезный он стал такой же, как учитель математики: глаза прищурил, губы сжал, плечи выпрямил.
— Вот что я надумал… Игра, то есть не игра, а сам не знаю что, такая. Я теперь буду я, Илюшка Матафонов, а вы тоже будете вы: Генка Вдовин, Борька Синицкий и Валерка Соломин… Мы с вами объявим войну Леньке Пискунову…
— У!.. — сказал я. — Леньке Пискунову… У!..
— Ого-го! — протянул Валерка-Арифметик. — Леньке Пискунову…
— Ц-ц-ц! — сказал Генка Вдовин. — Ц-ц-ц-ц!
Каждый бы сказал: «У» или «Ц-ц!», если бы ему вот так, за здорово живешь, предложили объявить войну Леньке Пискунову. Мы — я, Валерка, Генка — переглянулись, потом посмотрели на Илюшку, как на сумасшедшего.
— Ты не с психи сбежал, Илюшка? — спросил я.
— Он чокнулся! — убежденно сказал Генка Вдовин.
— Ему солнце голову напекло! — сказал Валерка-Арифметик.
Тогда Илюшка поднялся во весь рост, презрительно поглядел на нас, потом опять сел и гордо усмехнулся.
— Трусы! — сказал Илюшка. — Самые настоящие трусы! Я бы не дал за вас ломаного гроша!
Илюшка потянулся к штанам, достал их, даже не отряхнув от песка, стал натягивать на ноги. Потом надел кепку козырьком назад, надвинул ее на лоб. Он был презрительный.
— Я ухожу! — сказал Илюшка. — Наши дороги разошлись…
Он повернулся и, больше ни разу не посмотрев на нас, пошел в сторону больших домов. Илюшка был босой, пятки его глубоко проваливались в песок, а руками он махал так, как солдаты в строю. Я все старался вспомнить, где я слышал эти слова: «Наши дороги разошлись!», но вспомнить не мог, а Илюшка все уходил, и мы растерянно смотрели на него. Нам, конечно, хотелось крикнуть Илюшке, чтобы он вернулся, но мы думали о Леньке Пискунове и не кричали. Он все уходил и уходил, и тут вдруг я закричал:
— Эй, Илюха! Вернись, Илюха!
Я уже крикнул, Илюшка уже услышал меня, когда я подумал, что сам не знаю, зачем кричу. «Не буду же я объявлять войну Леньке Пискунову!»
— Вернись, Илюшка! — тоже закричал Валерка-Арифметик.
— Давай назад, Илюшка! — заорал Генка Вдовин. — Не выстраивай из себя цацу, Илюшка!
Илюшка остановился не сразу — все шел и шел, правда уже медленней. Такой черт самолюбивый!
— Ну, чего? — не оборачиваясь, спросил Илюшка. — Вы уже не боитесь объявлять войну Леньке Пискунову? Трусы!
— Как наверну камнем! — сказал Генка. — Так тут и смерть твоя!
— Погоди! — сказал Валерка-Арифметик. — Пусть он объяснит, чего это ему в голову ударило — объявлять войну Леньке Пискунову!
— Да-да! — прибавил я. — Пусть объяснит ситуацию!
— Ну, ладно, робя! — вернувшись, сказал Илюшка. — Леньке Пискунову войну надо объявить потому, что мы теперь играем каждый за себя. Раз я есть я, Илюшка Матафонов, а вы есть вы, то мы должны объявить войну Леньке Пискунову… Понимаете, если я теперь не д’Артаньян и не Соколиный глаз, то у меня должны быть не игрушечные враги, а настоящие. А кто мой настоящий враг? Ленька Пискунов. Вот и получается, что мы должны воевать с Ленькой Пискуновым и его дружками. Их как раз трое…
— Он с ножом ходит! — тихо сказал Валерка-Арифметик. — То есть, может, не ходит, но мне Митька говорил, что у него финка есть… Булатной стали…
— А кастет я у него сам видел! — тоже тихо сказал Генка.
— Ленька настоящий хулиган! — сказал я. — У него два привода в милицию…
— Значит, боитесь! — опять презрительно усмехнулся Илюшка. — Трусите… А я больше не хочу быть никем, кроме как Илюшкой Матафоновым. А вы, значит, трусите! Ну и до свидания!
И опять пошел по песку.
— Ты куда, Илюшка? — спросил его Валерка-Арифметик.
— Осматривать позиции врага, — ответил Илюшка. — Вы думаете, я других ребят не найду… Будьте спокойны — не все такие трусы, как вы…
— Подожди, Илюшка! — сказал я. — Мы тоже пойдем с тобой осматривать позиции врага…
— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Человека одного бросать нельзя в трудную минуту.
— Опять начинает командовать! — сказал Генка Вдовин. — Его еще никто не выбирал командиром, а он уже командует… Я, может быть, тоже хочу быть командиром…
Мы надели штаны и пошли за Илюшкой. Я шел позади всех и думал, кто это дернул меня за язык, когда я первый захотел пойти осматривать позиции врага. Я ведь, честное слово, не хотел идти войной на Леньку Пискунова. Я его боюсь, этого Леньку Пискунова, а вот первый заорал, что пойду. «Это, наверное, во мне совесть говорит», — подумал я. Папа утверждает, что совесть такая вещь, с которой ухо надо держать востро. «Ох, как бы из-за этой совести мне не погибнуть ни за грош ни за копейку!» — подумал я.
Воевать с Ленькой Пискуновым! Я его еще и в глаза не вижу, а в животе у меня холодно, словно я съел шесть порций мороженого. «Погубит меня эта совесть!» — подумал я, когда мы подходили к дому Леньки Пискунова.
Мы осматриваем позиции врага
Рядом с нашими четырехэтажными домами стоят деревянные, крепкие, большие дома. Мой папа называет их кулацкими хуторами. Один дом похож на терем — окна в завитушках, крыльцо в завитушках, на крыше чего-то такое тоже в завитушках, а вокруг дома — здоровенный сад. В нем растут сирень, малина, клубника, ранетки; рядом с садом огород. Сад, огород и дом обнесены высоким забором, за которым сидит на цепи лохматый и презлой пес. Это и есть дом Леньки Пискунова.
— Тот еще укрепрайон! — сказал Илюшка, покачивая головой. — Артиллерия нужна!
— Ла Рошель! — сказал Валерка-Арифметик. — Требуется осадная техника…
Мы с Генкой Вдовиным ничего не сказали — я потому, что думал о Леньке Пискунове, а Генка потому, что искал палочку, чтобы дразнить собаку. Он нашел ее, взял да и просунул в щелочку забора. И тут сразу начался концерт «художественной самодеятельности» — пес залаял, захрипел, завизжал колечком по проволоке, налетел на забор так, что доски застонали, потом кто-то (нам из-за забора не видно — кто) выбежал на крыльцо и давай кричать, потом еще кто-то, да еще кто-то, а потом послышалось, как шуршат кусты. Это значит, хозяева подумали, что хулиганы забрались в огород и, наверное, воруют огурцы.
— Вон как они забегали! — презрительно сказал Илюшка. — Как ужаленные…
— Частнособственнические тенденции, — сказал я. — Пережитки проклятого прошлого. Здесь нужна большая воспитательная работа…
— Иди ты, Американец! — сказал Илюшка. — А ты, Генка, подразни еще собаку, может быть, сам Ленька выйдет…
— О! — обрадовался Генка Вдовин. — Хорошо, Илюшка! Я ее сейчас так раздразню…
Он перестал дразнить собаку палочкой, а взял да и полез на забор, гремя досками. Ну, тут, конечно, пес чуть с ума не сошел, а люди так забегали, точно случился пожар.
— Алю-лю! — кричали за забором. — Алю-лю его… Спускай Пирата… Кому говорят, спускай Пирата…
— Слазь, Генка! — сказал Илюшка. — Если Ленька дома, он живо выбежит.
Он только сказал это, как мы услышали голос самого Леньки:
— Куси его, Пиратка, куси!
Голос у него был толстый и злой, как у Пирата, и я сразу представил, какой он, этот Ленька, — тяжелый, красный от злости. Он всегда такой, Ленька Пискунов!
— Сейчас выйдет на улицу! — сказал Илюшка. — Обязательно выйдет!
Сам не знаю, как это получилось, но, подумав, что сейчас выйдет Ленька Пискунов, мы встали плечо к плечу и даже как-то потянулись вверх, чтобы быть выше ростом. У меня, конечно, опять стало прохладненько в животе, но я подобрал его и затаил дыхание. «Эх! — подумал я. — Пропадешь ты, Борька Синицкий, ни за грош ни за копейку!» Тут и вышел из ворот Ленька Пискунов. Он увидел нас и даже обрадовался. Ленька, наверное, раньше думал, что через забор лезет кто-то большой и важный, а это мы.
— Папа, идите домой! — закричал Ленька отцу, которого мы не видели, так как Ленькин отец никогда сам не выходит из ворот, а посылает на разведку Леньку. — Идите, папа, домой! Здесь салажата… Я их на один палец!
Ленька тихонько, улыбаясь, пошел к нам.
— Пока молчать! — шепотом приказал Илюшка. — Сейчас мы ему войну объявлять не будем. Нужно подготовиться!
«Ну, раз не будем объявлять войну — значит, ничего страшного! — подумал я. — Поговорим и разойдемся… Ох уж этот Илюшка!»
— Чё, — спросил Ленька Пискунов, — огурцов захотели… А может, чего другого… Так вы говорите, не стесняйтесь!
Он подошел совсем близко и отставил ногу. Он был в клетчатой рубахе, в серой кепке и в бутсах на босу ногу. Видно, так торопился, что даже не успел зашнуровать их. Ну, а все остальное было как всегда — рыжий такой, широкий, как диван, и сильный. Шибко уж сильный! У него мускулы — всем на удивленье!
— Так вы говорите, не стесняйтесь! — заулыбался Ленька Пискунов. — Если захотели схлопотать по морде, то я могу выдать…
Илюшка тоже улыбнулся и сказал:
— Нам не по морде надо… Мы пришли спросить тебя…
— Чего спросить… Уж лучше по морде получите!
— Нет, — сказал Илюшка. — По морде потом… А сейчас скажи — в коляску инвалиду дяде Петру ты насыпал песок в бензиновый бак?
— А кто же! — ответил Ленька. — Я…
— Ну, про ларек ты, конечно, не скажешь! — продолжал Илюшка. — Ты побоишься сказать, что это вы с дружками ларек обокрали…
Тут стало так тихо, словно весь город остановился. У меня, честное слово, сердце биться перестало, а в животе было совсем холодно. Ленька Пискунов побледнел, забегал глазами.