— Ого-го! — сказал Илюшка Матафонов. — Ого-го! Оказывается, в эту щелку может пролезть и взрослый человек… А моя-то версия строится на том, что может пролезть только подросток… Ого-го!
— Это и есть вор! — поеживаясь, сказал Валерка-Арифметик. — Воры такие вот и бывают… Про доску знает!
Неизвестный человек тревожит меня
Мы тогда ничего не нашли, хотя исходили вдоль и поперек все свои секторы. Правда, несколько раз мы кукарекали, но все находки были — ни в хвост, ни в гриву. Я нашел две консервные банки из-под какой-то тушенки, Генка — остатки прошлогоднего костра, Илюшка — целых три консервные банки из-под мелкого частика. В общем, нашли мы кукиш с маслом, сели на землю и немножко посовещались. Я сказал, что неизвестный человек, который вылез из сосенок, очень тревожит меня. Валерка-Арифметик тоже признался, что ему было как-то не по себе, когда появился тот страшный мужик.
— Этот страшный мужик и есть вор! — сказали мы с Валеркой-Арифметиком.
Что касается Генки Вдовина, то он совсем не верил в Илюшкину версию и все кричал, что Леньке Пискунову надо поскорее дать в ухо, порвать пиджак и на этом кончать.
Одним словом, мы в тот раз не пришли ни к какому решению и разошлись по домам, шибко недовольные друг другом. Ну, а на следующий день мы опять сидели на бревнах, думали над операцией «Икс два нуля» и были такие печальные, молчаливые и вялые, что мне самому было жалко нас, а Илюшку — особенно. Это ведь он командовал нами, а ничего интересного придумать не мог. Сам Илюшка сидел на кончике бревна и жевал щепочку.
— Ты не молчи, Илюшка! — обозлился наконец Генка Вдовин. — Раз ты командир — значит, должен знать, что делать! Давай командуй нами… А то у всех морды битые, у меня пиджак так порванный, что отец со мной не разговаривает, а Ленька Пискунов похаживает себе да посмеивается…
— Ленька не только посмеивается, — тихо ответил ему Илюшка. — Он еще и грозится!
Илюшка Матафонов полез в карман своих штанов, достал маленькую бумажку и протянул ее мне:
— Читай, Американец!
Я сразу узнал почерк Леньки Пискунова. Буквы у него были круглые, как у девчонки, а знаков препинания ни одного не было.
— Какой неграмотный! — сказал я. — Просто противно читать!
— Читай! — заорали все.
— «Ублюдки! — начал читать я. — Ублюдки, я знаю, что вы копаете дело в сосенках и на пустыре. Ни черта не найдете, гады проклятые, а только закопаете себя в землю. Последний раз предупреждаю, чтобы бросали копать, а то у меня длинные руки, и пощады не ждите. Око за око, кровь за кровь!»
— Значит, есть у него нож! — сказал Валерка-Арифметик. — Если бы не было ножа, он бы так не грозился!
— Да! — сказал Генка Вдовин. — Есть у него нож!
Мы с Илюшкой молчали, так как я думал о ноже Леньки Пискунова и о неизвестном человеке, которого боялся, а Илюшка принимал окончательное решение. Он, Илюшка, был такой, как Чапай перед битвой с беляками. Лоб у него наморщился, губы стали, как тоненькая щелочка. Он глядел на Валерку-Арифметика, но не видел его. Потом он медленно сказал:
— Дело, робя, не в ноже! Раз Ленька нам пишет письмо, то значит, он боится, что мы копаем на пустыре и в сосенках. А раз он боится — значит, мы ищем правильно. Только он уже сжег ящики и закопал банки… Вот почему мы ничего не нашли!
Говорил Илюшка медленно, спокойно. Я глядел на него, и мне вдруг стало казаться, что Илюшка Матафонов уже не мальчишка, а взрослый человек. И морщина у него на лбу была, как у взрослого, и губы, как у взрослого, и глаза смотрели, как у взрослого. А когда я поглядел на руки Илюшки, то они мне тоже показались большими, как у взрослого.
— Вот какие дела! — продолжал Илюшка. — Нам теперь трудно найти вещественные доказательства, но можно…
— Как? — спросил Валерка-Арифметик. — Скажи, как, Илья?
Валерка тоже, наверное, почувствовал, что Илюшка Матафонов стал, как взрослый, и поэтому даже назвал его Илья.
— Нам надо следить за самим Ленькой! — ответил Илюшка. — Нужно ждать, когда он пойдет на то место, где они уничтожили вещественные доказательства… Об этом в книгах есть! Преступники всегда ходят на место преступления. Вот Ленька Пискунов пойдет, а мы выследим его… Чего вы думаете об этом, робя?
Мы ответили ему не сразу: мы ведь тоже стали такие же медленные и серьезные, как Илюшка Матафонов. Потому мы немного помолчали, подумали, и Валерка-Арифметик сказал:
— Справедливо, Илья!
— Согласен! — сказал Генка Вдовин.
— А если версия с Ленькой Пискуновым не оправдается, то будем искать того мужика, что встретился нам в сосенках, — сказал я. — Так ведь, Илья? Мы должны каждую версию проверять до конца.
— Точно, Боря! — ответил он. — Мы ведь уже не играем, а дело делаем… Нам нужна строгая дисциплина. Кто знает, вдруг у Леньки Пискунова есть нож! Вон он как грозится!
— Следит за нами! — поежился Арифметик. — Вот мы сейчас сидим на бревнах, а он, может быть, за нами наблюдает…
— Запросто! — ответил Илюшка. — Только теперь будет наоборот. Не он за нами, а мы за ним будем следить… Давай, робя, по домам, а завтра начнем.
Оказывается, на дворе уже был настоящий вечер. Во всех окнах горели огни, слышалась музыка, и было как-то медленно, спокойно, задумчиво. И горели на небе крупные звезды, похожие на лампочки со слабым накалом.
— Спокойной ночи! — тихо сказал Илюшка. — До свидания!
— До свидания! — ответили мы.
Илюшка не торопясь пошел домой. Теперь это был настоящий командир. Ему только не хватало военной формы, а все остальное было: лоб с глубокой морщиной, строгие глаза с улыбкой и такая грудь, как будто на ней орден с красным бантиком.
— Ты не нарушай больше дисциплину, а! — попросил я Генку Вдовина. — Для нас дисциплина теперь — главное!
— Не буду нарушать! — ответил Генка.
По следам Леньки Пискунова
Мы знали, как ходить по следам человека. В ста киношках, наверное, показывается, как это делать. Надо шагать метрах в трехстах позади него, делая вид, что гуляешь, а когда тот человек останавливается, то следует читать афишу или разглядывать витрину магазина. Если же тот человек вдруг поворачивает назад, то ты должен шмыгнуть в ближайший переулок. Если же человек садится в машину и уезжает, то ты должен крикнуть громко: «Такси!» — и шепотом приказать шоферу ехать вслед за машиной того человека. Если же человек заходит в какой-нибудь дом, то ты обязан немедленно проверить, есть ли в доме запасные выходы, и установить за ними наблюдение.
За Ленькой Пискуновым мы следили по всем правилам, хотя нам было трудно. Во-первых, Ленька знал нас как облупленных, и приходилось идти не в трехстах метрах от него, а в целом, наверное, полукилометре. Потом в нашем городе было мало афиш и витрин магазинов, и когда Ленька Пискунов останавливался, то нам нечего было читать или рассматривать, и мы шмыгали в ближайший переулок и выглядывали оттуда, как мыши из норы.
Ленька Пискунов останавливался часто. У него было много денег, так как он два раза пил газированную воду, дважды ел мороженое, а потом случилось такое, что мы даже просто испугались. Это произошло на углу улиц Калинина и 9 января, возле столовой самообслуживания, где на углу работает зелененький ларек с большой вывеской «Пиво». Летом возле него собирается много мужиков, и они галдят, как женщины, чтобы никто не лез без очереди.
Возле ларька «Пиво» встречаются страшные мужики. Однажды я видел такого оборванного, что у него нога просвечивала в штанину, а волосы отросли, как у обезьяны. Он вынул из кармана маленькую бутылочку водки, вылил ее в пиво, и стал пить. Он весь задрожал, побелел и так щурил глаза, словно пил яд. Я очень испугался. С тех пор я стал обходить ларек «Пиво».
Ленька Пискунов взял да и остановился возле ларька. Мы сразу же шмыгнули в ближайший переулок и стали выглядывать из-за угла.
— Ой-ей-ей! — протяжно сказал Валерка-Арифметик. — Он хочет пиво пить… С мужиками!
— Он вообще пьет! — сказал Илюшка Матафонов. — Даже водку…
— Есть у него нож! — медленно сказал Генка Вдовин.
Только я ничего не сказал. Мне опять стало страшно. Это оттого, что Ленька Пискунов пил пиво, даже водку, что он в очереди стоял, как настоящий пьянчуга, и что рядом с ним был оборванный мужик, похожий на того, что из маленькой бутылки выливал водку в пиво. «Он настоящий жулик, бродяга! — подумал я о Леньке Пискунове. — И у него, конечно, есть нож!»
Ленька Пискунов купил кружку пива — много же у него было денег! — сел на низкий заборчик возле ларька, на котором уже сидела куча мужиков, и принялся медленно пить. И пил-то он точно так, как взрослые мужики. Попьет маленько, вздохнет, точно от удовольствия, и сплюнет; опять попьет, опять сплюнет…
— Пьяница! — независимо сказал Генка Вдовин. — Пойдем, братцы, расквасим ему морду… Я ему весь пиджак изорву. В клочки!
— Дисциплина! — сказал Илюшка. — Дисциплина!
Ленька Пискунов допил свое пиво, выплеснул из кружки белую пену и отдал кружку мужику, который ждал, когда Ленька кончит пить: кружек на всех пьянчуг не хватало. Потом Ленька задрал нос к небу и засунул руки в карманы. Он всегда держит руки в карманах, когда идет по улице. Прохожие натыкаются на его острые локти и морщатся от боли, а он улыбается во всю свою круглую морду. Ужасно какой противный!
По всему было видно, что Ленька собирается идти дальше по улице Калинина, и мы уже приготовились идти за ним, как вдруг Ленька перепрыгнул через маленький, заборчик, топая по цветам, бросился к машине, которая только что вывернула из-за угла. Это был двухцветный «москвич».
— «Москвич» номер 32–10, — прошептал Валерка-Арифметик. — Марка 407, сделан на экспорт, так как без звездочки на радиаторе, с ручным управлением…
Ленька Пискунов подбежал к переднему окну «москвича», наклонился к нему, что-то проговорил и побежал садиться на другую сторону машины, а водитель открыл свою дверку и вышел из кабины. Он был хромой на одну ногу, широкий, голова у него была бритая и от этого блестела на солнце. Водитель подковылял к капоту «москвича», открыл его и заглянул.