…Вскоре его не стало. В том письме на вопрос, что дала вам работа в милиции, он ответил:
«Можно ответить очень коротко — все, что нужно человеку в жизни. Работая в милиции, я значительно расширил свой кругозор, пополнил образование. В 1919 году я окончил в Москве курсы работников уголовного розыска. В 1934 году там же курсы усовершенствования высшего начсостава. Кроме того, заочно учился в Свердловском университете…»
В завершение написанного мною о Константине Ивановиче Орловском мне хотелось бы сказать вот что. Иногда ко мне, как автору двух книг «Уроки агенту розыска» и «Выявить и задержать», обращаются читатели, понятно, читатели пожилого уже возраста с вопросом: «Не есть ли главный герой этих книг Костя Пахомов бывший агент Ярославского губрозыска Константин Иванович Орловский?» Отвечу: в повестях много из того, что рассказал мне при встречах Константин Иванович, но образ Кости Пахомова — образ собирательный. В нем немало штрихов от Константина Ивановича, но есть штрихи и от биографий других бывших агентов Ярославского губрозыска. Следовать строго путем одной жизненной биографии — сильно стеснило бы меня, как литератора, в определенные рамки. А во-вторых, сам Константин Иванович просил меня не писать только о нем. «Мы все сообща делали одно общее дело, — любил говорить он, — и потому писать надо обо всех: и о тех, кто живет сейчас, и о тех, кого уже нет среди нас, а, главное, может быть, о тех, кто погиб на заре зарождения нашей славной советской милиции».
А. ВаняшоваЗолото и картечь
В тридцать пятом июль пришел с грозами, дождями. Размесил все дороги. Из Закобякина в Любим, на совещание, участковый инспектор Михаил Георгиевич Михеев ехал верхом, не торопясь. Майка, легкая, длинноногая, серая в яблоках лошадь — все сорок пять километров месила грязь. Да и сосунок ее донимал — двухнедельный рыжий жеребенок, шустрый и игривый, потом сомлевший, он то и дело тыкался в материнский бок, мешал…
Когда к началу совещания Михеев вошел в зал и сел у окна, усталость его была незаметна. Михеев был сильным, выносливым, молодым. Сидит, корпус прям — так сидят прошедшие военную выучку люди, слушает, пишет что-то в блокнот, разложенный на планшетке. А потом уставится в дождевые разводы на оконном стекле, взъерошит темно-русые волосы, будто увидит и вот-вот найдет что-то ускользающее от него, как эти дождевые ручейки.
— Опять про церковную утварь задачу решаешь? — толкнув его в бок, спросил Леонид Румянцев, участковый Шильпуховского участка, — Пречистенскую церковь совсем раздели. Дерзко работают. И концы ловко прячут. А может, как в Нагорском, уже и ниточка тянется?
Михеев приложил палец к губам, дескать, совещание идет. Но вопрос вывел его из задумчивости. Он медленно рисовал в блокноте странные физиономии с глазами-щелками, фигурки, разбегающиеся от милицейского свистка… За длинную дорогу еще не все передумал.
Шла массовая коллективизация, и то тут, то там показывали свое злобное лицо враги колхозов — кулаки или замаскированные недобитки контрреволюционной своры Савинкова и «зеленых» банд Озерова. Хватало и любителей чужого добра, грабителей, убийц.
Леонид Румянцев хорошо знал михеевские заботы. До того, как переехать в Закобякино, Михеев работал инспектором в Шильпухове и ему, Румянцеву, передал свой участок, ввел в курс дел, уже давних и тех, что еще не были раскрыты. Случай в Нагорском они расследовали вместе. У местного пастуха, человека бедного и многодетного, украли четыре мешка пшеницы. Кто? Возникали и проверялись разные версии. Михеев ездил по деревням, беседовал с людьми, искал зацепку. У деревни Перья, на берегу реки Костромы разговорился с перевозчиком, увидел — в травяной лунке задержала морду собака, нюхала, лизала что-то. Присмотрелся — кровь! Где брызгами, где бусинками бежала кровавая цепочка по песку, по траве… Ищи, Джек, ищи!.. Не иначе, засекла ногу лошадь. Не на той ли лошади увозили зерно? Ищи, Джек!
Джек, черный с подпалом доберман-пинчер, уверенно шел по следу. Он привел Михеева к самому дому. При понятых — троих деревенских мужиках — участковый приказал хозяевам не трогаться с места и произвел обыск. Пшеницу нашли тут же, в подполье, четыре мешка, мешок к мешку, ни одного зернышка не обронено. Украли ее у пастуха братья Жаровы, зажиточные и вроде бы смиренные люди. Невозмутимое спокойствие и равнодушие хозяев тут же исчезли, а Михеев задумался: зачем братьям Жаровым пастухово зерно? У самих закрома полны, ломятся от зерна, так от чужих голодных ртов последнее отняли. Михеев запомнил громадные, узловатые руки братьев, вздувшиеся в ненависти жилы. Натура кулацкая? Нет, не кулаки они. А вот поди ж ты, живуча подлая страсть к копилке, захлебывается человек, безумным становится.
В Нагорском рассказали о смекалке и чутье Михеева, люди поверили в то, что этот человек поможет им жить легче, радостнее, оградит от зла и обид. Они разглядели беспокойную душу Михеева, поняли его сердце.
От отца своего, Георгия Александровича, питерского рабочего, Михаил унаследовал честность и неподкупность, требовательность к себе и уважение к людям, готовность верой и правдой служить народу. Михаил и сам поработал в Питере «в мальчиках» у купца Морозова, воротилы из бывших любимских кулаков, и узнал бедность, бесправие и нищету.
М. Г. Михеев.
Сколько вдов и сирот нашли у него помощь! Одним он хлопотал пенсию, другим добивался помощи в ремонте дома, у третьих детей отправил учиться. Как он жалел, что сам не получил настоящего образования! Приходская школа дала невеликий запас знаний, но Михаил Георгиевич много читал, каждый день внимательно просматривал, от строки до строки перечитывал «Правду», любил «Рабочий край», свою любимскую газету «Северный колхозник». Учился бдительности. Бывало, и беседы проводил о «текущем моменте» и международном положении.
— Враги наши, — говорил он, — коварны.
Единоличники в том году еще имели за собой почти четверть посевных площадей. Им давался определенный план сева, однако некоторые под влиянием кулаков отказывались сеять, чтобы не сдавать зерно государству.
У крестьянина Ефима Гасникова была в хозяйстве лошадь, корова, другой скот, семена. Дети взрослые, помощники. А принять план посевной отказался: «Не буду сеять и все! Сажайте!»
— Злостный саботаж? — думал Михеев. — Или другое? Надо ли передавать дело в суд? Мужик-то работящий.
И Михеев беседовал с Ефимом — как друг, не как официальный представитель власти. И потом радовался, когда, засеяв свой клин, Ефим писал заявление: «Как уберу урожай, прошу принять в колхоз «Красная заря». Передам артели и тягло, и зерно…»
А Егору Кузнецову в приеме в колхоз отказали — надел велик. Егор подал заявление вторично. Рассмотрели правленцы «Красных полей» Егорову бумагу во второй раз и решили: «Вырастишь и сдашь весь лен высоким номером — посмотрим». Лен не удался Кузнецову. Он продал лошадь и купил другую — поплоше. На вырученные деньги приобрел хороший лен. Опять не приняли. Почему, спросили, хорошую лошадь продал? В колхозном хозяйстве хорошие лошади нужны.
— Что мне делать? — спрашивал Егор. — Без колхоза мне нельзя. Сыновья заели.
И Михеев шел к председателю «Красных полей» Капустину, убеждал его: «Крестьянину-середняку — место в колхозе», переламывал железный характер председателя, считая и долгом своим, и правом, и святой обязанностью участвовать в крестьянских судьбах не только по букве инструкции, а видеть жизнь, события, людей — шире.
А тут Настя пришла с жалобой из соседней деревни.
— Михаил Егорович! Без хлеба сидим. А мальчонку кормить надо! — она всхлипнула. — Помогли бы, мне лементы нужны…
— Какие алименты? — не понял Михеев.
— На Митьку моего лементы. Лексеич говорит, не заикайся, мол, а Митьку-то он прижил, ей-ей, он!.. Денег не дает, а боится, что расскажу. Помогли бы, Михаил Егорович, бесхлебные мы…
— Вот тебе и Тихомиров, — подивился Михеев. — Вот тебе и председатель Поддубновского сельсовета. За авторитет переживает. А кормить мальчишечку и впрямь надо. Поговорить с ним, что ли?.. Поднесу ему гостинец. Ничего, пущай, спесь сойдет, а то ему все нипочем, и в газете через день — лучший, передовик! Вот тебе и передовик…
— Настька? — переспросил Тихомиров и глубоко вздохнул. — Так ведь это ж — Настька, и ты, ты — поверил? Гулящая же она, стерва кулацкая, вот кто! Она к тебе с молитвой, а ты ко мне — с проклятьем?.. Эх, да что говорить, — Иван Алексеевич махнул рукой в отчаянии, и подбородок у него задрожал и заострился. — Поперек горла я у них, у кулаков да подкулачников. Куш хочет Настасья отхватить. Пауки они и есть пауки и ткут каждый день и каждую ночь свою паутину. Вокруг всей жизни нашей. Я у тебя об одном спрошу — кто будет эту паутину рвать?! Ведь не один же ты — на усталом коне, да по лесам, по болотам? Вместе надо — я, Зайцев, комсомолия и ты, участковый. Приложи ухо к земле и прислушайся. Тишина стоит, рожь спеет, наливается, земля наша родная нас греет. Мы все отдаем, нам ничего не жаль, ничего не страшно, наша земля — широкая, всех приютит. И хлебопоставки сдаем быстрее всех, и долгов по налогам нет. А им — зло-о! Им бы нашу Советскую власть губить. Пророки! Хулители!..
Михеев возвращался домой и вспоминал тихомировские слова. Корил себя за неосторожность, за торопливость. Да, Тихомиров — мужик умный, все рассудит, и в политике толк знает. Может, и впрямь Настасья напраслину возводит? Хорошо про паутину сказал и про то, что участковый — не один. Верно, не один. И колхозный председатель Зайцев Федор, и комсомольцы, и Михеев не раз ходили в рейды «легкой кавалерии», проверяли, как хранится зерно, крепки ли амбары, надежны ли сторожа. Комсомольцы жили дружно, а вот ровесника своего, Ивана Савина, не уберегли. Из Любима обоз шел порожняком — колхозники сдавали хлеб государству. Все вернулись домой, кроме Ивана и его лошади. В избе лежала больная мать, четверо малышей ждали старшенького из города. А Ивана искала вся округа. Лошадь запуталась в лесной чащобе, а возчик, Савин Иван, лежал в санях зарубленный. Стояла глубокая зима. Михеев пошел по избам. Люди хмурили беспомощные лица, о