«Зря я его, однако, напоил, — раскаялся Александр Николаевич. — Хлещет мой коньяк, дрянь, и меня же уговаривает не смущаться… Нужны мне очень его признания, как его везде презирают! Плевать-то мне десять раз!» Но лицо его хранило вежливую, слегка заинтересованную улыбку.
— Нет, ну, почему, — приставал раскрасневшийся Лирин, — называться королевским карабинером почетно и как бы возвышенно, а жандармом — противно? А ведь это одно и то же.
— Может быть, разница та же, что между итальянским королем и нашим монархом? — попытался пошутить Осколов.
— Какая между ними разница? Оба фалуи хорошие, — неосмотрительно пробормотал жандарм, видно томимый давней своей обозленностью за что-то недоданное ему жандармской судьбой.
Александр Николаевич сделал вид, что не слышит, хотя про себя засмеялся.
Несчастные глаза Лирина все упорней останавливались на какой-то одному ему ведомой точке, тон делался все значительней, как у всякого тяжело хмелеющего человека.
«А не притворяется он?» — мелькнуло у Александра Николаевича.
— Да, надзор за государственными преступниками на Каре, вмененный нашему корпусу, обязанность малоприятная. Но разве мы виноваты, что плодятся политические? Мы их, что ли, разводим?.. В средние века жандармы — это дворяне, служившие в гвардии французских королей, это те, кто заменил рыцарей, лучшие в Европе всадники… Отборное резервное войско, готовое вступить в бой в любую решительную минуту.
— Каким вы обладаете обширным историческим кругозором! — осторожно промолвил Александр Николаевич, тоже выпивая рюмку, чтобы заглушить в себе невесть откуда взявшееся легкое отвращение к этому человеку с темным от долгого пребывания на морозе лицом, сейчас пьяно вспотевшим.
— Естественно, кругозор, — подтвердил Лирин, расстегивая воротник мундира. — В наш корпус принимаются только офицеры первого разряда или юнкера, окончившие училище по первому разряду.
«Путешествовать полезно, — подумал Осколов. — Обогащает. Сколько сведений — и почти даром, за несколько рюмок коньяку».
— Да, я еду в управление Сибирского округа, — настойчиво утверждал жандарм. — Но своим появлением в России мы по-настоящему обязаны тем, которые на Сенатской-то площади, помните? Не будь их, Особый корпус не оформился бы! Ни за что!..
Лирин надолго задумался.
— И мне плевать, кто и как на нас смотрит, — сообщил он погодя.
— Не расстраивайтесь! — хотел утешить его Александр Николаевич.
Но Лирин внезапно заснул сидя, откинув голову на спинку дивана.
Наутро он был тих и тщательно выбрит. Покаянно стоял в коридоре у окна, пил много чаю, подносимого расторопным проводником.
— Вы думаете, я зверь какой-нибудь, все с зуботычинами? Если так, ошибаетесь, Александр Николаевич! Признаюсь, порою я даже испытываю какую-то странную лень, как бы оцепенение.
— Может быть, еще выпьем? — спросил Осколов.
Лирин готовно кивнул, не переставая говорить.
— Во сне бывает: не можешь рукой пошевелить, а тут еще и не хочешь. — Он оглядел пустой коридор с закрытыми дверями купе, на всякий случай понизил голос: — Лежал я себе всю дорогу в возке крытом, подсчитывал — а сколько мне от этой выгодной командировки в кармане останется? И никакого вреда арестантам не делал. Я их и видал-то редко.
— Не боялись, что сбегут?
— Куда им бежать! Побег надо готовить. Для побега деньги надобны. Обычно это делается на месте; с этапа да еще зимой редко бегают. — Он махнул рукой. — Гибель верная. И арестанты это знают, и мы знаем, так что не особо и беспокоимся.
Жандарм посмеялся невнятно в платок, которым просушивал усы, омоченные в чае.
— На повороте сани завалятся, солдатики и выпадут. Подконвойные шутят: «Вот укатим одни, беги тогда за нами пеша!..» Вы, верно, по газетам да по слухам себе эти отношения представляете, как нечто фантастически мрачное? А это не так. Там и смех можно услышать, в аду. Ненависти, можно сказать, совсем нет. Солдатам я просто и доверять не могу: гыгыкают, в разговоры с арестантами вступают! Полпути проедут — уж не помнят, кого и везут! Наши жандармы, те, конечно, более серьезный народ. У них бдительность не притуплена. Случись на конвой нападение: захотят, к примеру, отбить осужденных, — жандармов постреляют в первую очередь, и они это знают. Оттого и ведут себя соответственно… надежно. Даже если идут бессменно месяц или два.
— Неужели два месяца по такому морозу?
— А что особенного? Больше тысячи верст, мороз — сорок; харчи — чай кирпичный и сухари. Провиант подкупить просто негде. Конечно, холодновато и голодновато, зато господа политические впервые имеют возможность ознакомиться со страной, для которой они столь горячо желают «свободы». Они, я чаю, до этого ни страны, ни тем более народа русского вовсе не знали и не ведали, мужика, например, только с этапа видывали. Больше ведь по заграницам: Сен-Жюст да фратерните! Все-то их корни во французских книжках! Вообразили, сидя там, в Женевах да Лондонах, что мужику нашему эгалите ихняя нужна. Ему хлеб нужен и крепкая царская власть. Всё! Манифест пятого года был просто глупостью, на которую государя наталкивали враги народа. Слава богу, венценосец вовремя опомнился. Но манифестом уже раздразнил. Пена пошла пениться! Нельзя даже намека на послабу давать. Вредно-с!
Проплывали за окнами белые снега, таились безлюдные пространства, утома и печаль зимней природы. Утесистые нависшие стены то ненадолго отступали от дороги, то, словно опомнившись, стискивали ее в каменных объятьях. Иногда на их неприступных вершинах можно было разглядеть сосны, которые свешивались вниз, будто травка с берега. Горы желтые, изъеденные веками, как протлевшее дерево; горы белые, горы серые, горы полосатые; то словно литые целиком, то слоистые. Местами их крючило, крошило, иззубривало вершины, — ну, и силы же тут орудовали!
Лирин, постанывая, громко глотал чай, Александр Николаевич глядел в окно, испытывая скуку от суровых пейзажей, от соседа и его разговоров, от того, что опять хотелось коньяку и неприлично было начинать пить с утра.
«Стоит собраться двоим русским, сейчас вцепятся говорить о политике. Что этому жандарму до России и что он под ней подразумевает? Ее именем вершат и войны, и расстрелы, и всякий грабеж… А не могут совсем не считаться с чернотой-то? — неожиданно подумал он. — Храбрятся, конечно, но как-то лишнего от храбрости привизгивают… А ведь это, пожалуй, плохо?.. Стоит государству покачнуться, внутренние последствия будут страшны. Клубки совьются невообразимые! Неужели это обязательная цена прогресса?»
Глава шестая
После благовещенского захолустья Екатеринбург показался роскошным городом. Искрящиеся от инея пышные деревья на бульварах сливались в стройную узорчатую перспективу. На катке, устроенном на озере и украшенном гирляндами цветных флажков, с утра играл оркестр. Из дверей кофеен и съестных лавок вместе с клубами пара вырывались теплые запахи кофе и прочих колониальных товаров. За витринами, закиданными морозом, угадывались баснословные выставки ювелирных изделий. Извозчик, румянясь не только щеками, но и носом, широко, добродушно улыбался, подтыкая под ноги Лирину и Александру Николаевичу одеяло на собачьем меху.
С вокзала ехали вместе.
— Что мне нравится в Екатеринбурге, — заметил Александр Николаевич, позевывая, — это крыши, окрашенные под малахит. Видите, виднеется из-под снега? Нигде больше не встретишь такой чудесный синевато-зеленый цвет.
— Да, — согласился Лирин, — богатый город. Много тут кое-чего скоплено. Все изумруд гранят, — посмеиваясь, кивнул он на гранильные мастерские. — В громадных количествах. Но самое забавное, что весь этот изумруд краденый. Ведь по договоренности все изумрудные копи отданы на откуп французской компании, и законно ни один камешек не может поступить на вольный рынок. И тем не менее весь город продает, покупает, подделывает, подкрашивает, опять продает, коллекционирует.
Оба засмеялись.
— Ну, что, в «Русь»?
— Давайте.
Швейцар поспешно распахнул перед ними дверь.
Ушки шапочки Кася обмотала вокруг шеи и завязала сзади узлом. Дыхание перехватывало от мороза, и не было уже красоты ни в тихо слетающем с деревьев густом инее, ни в толстых, подрагивающих ляжками рысаках, ни в широких перспективах холмистых улиц.
Во рту пересыхало, и вкус был скверный от бессонной ночи. Лицо кололо иголками, а тело в легком жакетике, казалось, опустили в ледяную воду, холод стискивал его.
«Вот ты идешь, смотришь, все интересно, а живот держи. Женщина всегда должна об этом помнить». Живот и спину она держала хорошо, несмотря ни на какие обстоятельства.
Но что так онемело и непрерывно болит внутри? Где только помещается эта душевная боль? Она всюду.
На каждом шагу встречались гранильные мастерские с большими витиеватыми вывесками; иные маленькие, в одну комнатку с подслеповатыми оконцами. Казалось, весь город живет одним только интересом — камнем.
Желая скрыть лицо от встречных, Кася отворачивалась к витринам. За зеркальными стеклами в рамах из морозных узоров громоздились пушистые вороха посеребренных по спинкам лисиц, на черном бархате густо тлели разноцветные камни. Длинными россыпями лежали белые гранаты — пиропы, полосчатые сардониксы, в приоткрытых коробочках таились серьги с желтоватыми цирконами, по игре неотличимыми от бриллиантов.
— Любуетесь, какой огонь испускают? — сказал чей-то голос у нее над ухом. — Карбункул от латинского карбо, что есть искра.
Кася нехотя поворотилась вполоборота. Обшарпанная фигура в длинном пальто и — ужас! — в шляпе покачивалась рядом, засунув руки в карманы. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что это нищий уличный приставала. И он посмел с ней заговорить! Уже и на ней проступает клеймо отверженности?
Но его внимание отвлекли сани, где стояли ведра, полные травянисто-зеленых мутноватых камешков.
— Откуда?
— А ты кто? — строго спросил возница.
— Прохожий, — загадочно ответил человек в шляпе.