— Вам, князьям служилым что ни поп, тот и батька. Сегодня одному Великому князю служите, завтра — другому. Везде с почетом принимают. А я родился при Москве, при ней и помирать буду. Службу, какую дали, такую и служу. И тебя с собой у князя Ивана только потому отпросил, что пожалел в темнице. К тому же воин, видать, ты, князь, добрый. Так что не ради того, что б гордость свою тешить, а дела для.
— Смотри-ка, говоришь — как пишешь! Интересно б на тебя в бою поглядеть.
— А чего глядеть? Бывал в бою и не скрою: не по мне это. Особенно против своих.
— А сейчас против кого идешь? Тверь-то тоже свои.
— А сейчас ни против кого. Узнать правду о княгине.
Во взгляде князя Корнея я легко прочитал недоверие. Но разговор он не продолжил.
С огромным нескрываемым облегчением после недели пути князь услышал, наконец, перезвон тверских колоколов.
— Слава Богу, дошли!
Первая неделя жизни в Твери прошла почти впустую. С приютившими нас владимирскими каменщиками пришлось расстаться. Мужички к работе пока ещё не приступили — что-то сорвалось с подрядом, и наш старшой с легким сердцем согласился отпустить нас с Корнеем восвояси. Он притом и винился:
— Простите, братцы. Я ж понимаю, вам есть-пить надо, а у нас пока с работой туго, не прокормить мне всех. Вот разве после Пасхи приходите, обещался тут один боярин дело подкинуть — храмину у него на подворье срубить. А?
Я повздыхал притворно, хотя и был рад такому обороту. Владимирцы помогли нам, не привлекая ничьего внимания, попасть в Тверь. Но поливать трудовым потом здешние новостройки не входило в мои намерения. А как радовался мой князь — это надо было видеть! Его страшно пугала возможность нежданно-негаданно в одночасье превратиться в сермяжного работягу.
— Эй, Боровской, подсобником будешь? — подсмеивался я. — Кладку ты вести не можешь, известь затворять не умеешь. Значит быть тебе в подсобниках: «козу» на плечи и — айда! Камни на горбу таскать.
Князь от моих шуточек то бледнел, то покрывался пятнами. Его боярская спесь хоть и поутихла, но всё же давала о себе знать. Как выяснилось, он был младше меня на два года и свой двадцать третий день ангела встречал совсем недавно здесь, в Твери, колодником.
От гостеприимных каменщиков мы ушли и поселились на самой окраине городского посада в небогатом домишке бобыля-охотника. Это жильё давало то преимущество, что было крайним на улице, и сразу за огородом начинался густой лес.
— Есть какие соображения откуда искать начинать? — спросил я.
— Может, поймаем начальника стражи княжьего терема? — на полном серьёзе сказал Корней.
— И в морду ему, в морду. «Говори, вражина, кто Кончаку отравил?»
— Ага!
— А потом поймаем тысяцкого…
— И в морду ему…
— А потом князя…
— И в мо… Какого князя?!!
— Тверского. Михаила Ярославича.
— Ты чего несёшь?
— А ты чего? Это ведь твоё предложение начальника стражи словить?
— Моё.
— А если он нам ничего не скажет?
— Не скажет? Слушай, а ты чего предлагаешь?
— Караульщика твоего как звали?
— Голован.
— Вот Голована и будем искать. Найдём, а в морду бить не будем.
— Так это он?
— Вроде бы… Нет, точно, он!
— Тогда не вылазь ему на глаза, сдуру шум поднимет. Пойдем за ним, посмотрим, где живёт.
Все прошедшие дни с раннего утра до поздней ночи мы безотлучно околачивались возле одной из двенадцати башен тверского детинца, через ворота которой по нашим прикидкам должен был ходить на свою службу в острог Голован. Совсем близко от башни стояла небольшая рубленая церквушка. На её паперти мы и обосновались не вызывая ничьего любопытства. Наискосок, вниз по улице стояла недавно отстроенная и не успевшая потемнеть корчма, куда мы с Корнеем поочередно бегали греться. Я, оставаясь на улице один, сильно переживал, сумею ли при случае опознать Голована. Синего цвета штаны и каштановая борода — приметы по каким я должен был узнать его, казались недостаточными. Была и более точная примета — отсутствие мочки левого уха. Но он же мог пройти и в шапке! Тем не менее, с временными отлучками князя приходилось мириться. Существовала, правда, опасность, что моего товарища ненароком узнает кто-нибудь из тверских знакомцев, но я надеялся, что в его нынешнем обличье такое было маловероятно. Обряженный в простой мужицкий армяк, Корней, ничем не выделялся из огромной толпы пришлых мастеровых, нахлынувшей в город по случаю начинающегося лета. Так мы и сновали от церкви к кабаку, обращая помыслы то к Бахусу, то к Богу.
Тверь была городом богатым. Множество заказов от здешних вершинных людей, умевших тряхнуть мошной, привлекали работный люд. Рубились терема и хоромы боярам и купцам, строились дороги. Лично меня такое радовало, потому, что оживление строительства прерывало тот оцепенелый сон, в котором лежала вся залесская сторона после десятилетий татарских погромов. Радовало, хотя и бегала между тверскими и московскими здоровенная чёрная кошка и, промыслом Божиим, сами мы явились в Тверь непрошеными.
Голован князя узнал сразу. Мы крались за ним полгорода, и когда он уверенной рукой толкнул калитку одного из домов бронной слободы, окликнули его.
— Здравствуй, добрый человек. Не пустишь ли на постой двоих работничков?
На меня Голован взглянул только мельком, затем на его челе поочередно отразились удивление, растерянность и лёгкий испуг. Входить в Голованово душевное состояние нам было недосуг и, оттеснив его животом, я протиснулся во двор.
— Здравствуйте и вы, люди добрые, — запоздало откликнулся ошеломлённый хозяин.
— Здорово, Голован. Зашёл поблагодарить за давнюю доброту твою, — сказал Корней, стягивая с головы запыленный колпак с обвислыми краями. — В дом пустишь?
— Проходите, проходите, чего не пустить? Полкан, фу, свои…
— Ну, свои не свои, а поговорить бы хотелось, — засмеялся Корней, — ты не гляди на одежду, я, понимаешь, кафтан-то постирал.
— А я гляжу: князь не князь? А точно — князь! Чудно… — Голован неуверенно хихикнул. Надо полагать, он терялся в догадках: зачем мы к нему пожаловали? Кто бы стал чувствовать себя уютно при встрече с бывшим колодником, которого сам и сторожил в узилище. К тому же колодник этот — князь, непростой человек, а кому же неизвестно как обидчивы и мстительны князья?
— Ты бы потише с титлами, домашние услышат…
— Так нет никого в доме — сени заперты. Баба, чай, у соседки, а ребятишки на улице играют.
— Ну, всё равно, про то кто я — никому ни гугу. Каменщики мы знакомые.
— Что ж, за встречу? — Голован выставил на стол три глиняные кружки. — Так чего ищем?
— Правду ищем. Ходят слухи, не всех полонян московских князь Михаил отпустил. Кой-кого оставил в темнице. Брата моего меньшего так и не нашли на поле среди убитых, — князь врёт не запинаясь, но его наука стоила мне много пота. — Зовут его Мстислав, из князей Боровских. Ты ведь в страже служишь, может, знаешь чего?
— Мстислав? Не-е-а, не было такого. Да и ваших больше никого у нас не осталось. Тут наш князь молодец, раз обещался отпустить, всех и отпустил.
— Жаль, эх, где ж теперь и искать буду? Ладно, Голован, за встречу, да за твоё здоровье!
Кружки стукнули край о край. Медовуха у Голована оказалась отменная. Сама собой наладилась и беседа. Но только когда блеск в глазах моих собутыльников указал на полное слияние душ, я осторожно заговорил о главном.
— Слышь, Пётр Игнатьевич (так звали Голована), а чего новенького про княгиню Агафью говорят?
— А ничего я не слыхал.
— Ты ж сам говорил князю Корнею, мол, похоже, отравили её.
— Тёмное дело. Может, отравили, а, может, и сама Богу душу отдала, упокой Господи! — перекрестился Голован в красный угол. — А-а-а, вот и хозяюшка моя пришла.
В горницу вошла молодая женщина и, увидев чужих, смутилась. Сумерки не давали рассмотреть её лица, но была она рослой и крупной. Щупленький Голован рядом с ней мог казаться не более чем ручкой к кувшину. Она молча поклонилась нам, мы, привстав, тоже. Во взоре моего князя отразилось немое восхищение. Понять его было можно, но дело — прежде всего.
— Простите, хозяйка, зашли вот повидаться со старым знакомым, — сказал я, наступая Корнею на ногу.
— Ты пройди, пройди, Марьюшка, присядь с нами, — засуетился Голован. Не знаю как на людях, а дома он, похоже, в коренниках не ходил. Могучая Марьюшка скромно подсела к столу, прикрывая рот концом платка-убруса. Голован плеснул настойки в невесть откуда взявшуюся четвёртую кружку. Когда успел? И она, поздравствовав нас, выпила.
— А у нас тут, рыбка, разговор как раз о княгине московской зашел, которую похоронили…
Женщина пытливо взглянула на нас и спросила:
— На что она, царство небесное, понадобилась вам?
— Так князь московский послал нас узнать, — вдруг с маху брякнул Корней. — Э-э-э…
Ох, блин горелый, он глупел прямо на глазах. Пора было вмешиваться.
— Мы, хозяюшка, из артели. Построить там чего, или, скажем, памятничек над могилкой вытесать. Сейчас пока заказов не набрали. Вот и подумалось, узнать, где она схоронена, да и, может, подрядиться. На князя-то поработать всякому бы хотелось, — понятно, моя ложь выглядела не очень убедительно, но Голованова супруженица, чистая душа, не усомнилась.
— Да схоронили её на княжеской половине, в кремле. Сам архиерей и отпевал. Честь по чести. А крест ей тогда же и поставили. По велению князя Михаила! Красивый, с узорочьем. Вы сходите на кладбище, сходите!
Голован с увлечением разливал из кувшина, стараясь угадать всем поровну.
— И много народу ныне язва покосила?
— Какая язва?
— Так ведь княгиня от язвы моровой померла, у нас на Москве сказывали.
— Может и от язвы, — женщина округлила глаза и понизила голос. — А только как мучалась она, бедняжка. Ой, кричала как!
— Ай-ай-ай, — притворно заахал я, поощряя рассказчицу.
— Как княгине кончаться, нас, всю прислугу из терема выгнали. Стражу сразу всю сменили. А при ней одна служанка осталась, тоже больная сильно. Но она всё же поправилась, а княгинюшка кончалась к полудню. Монголка эта, служанка, Салгар её зовут, сказывают, и по сей день в том тереме живет за крепким караулом. Прямо и не знаю, чего бы им и не отпустить её?