— Скоро зацветет. Весной, — гостья пообещала так легко, словно речь шла о чем-то близком, как будущее утро.
— Наш сын Хабиб.
Черноволосый мальчик, умевший храбро сражаться с мешками, закивал весело.
— А это — наша дочь.
— Очень, очень приятно! — гостья заговорила нараспев, называя жену хозяина по имени. — У вас очень красивая девочка…
Теперь настал черед гостей. Ксения представила: вот сейчас родители назовут ее имя и все начнут перебрасываться им как резиновым мячиком, а оно будет взлетать и падать в чужие руки, и каждый, поймав, посмотрит на нее с жалостью, потому что как же иначе можно смотреть на нее в присутствии этой девочки?
Взрослые не заметили неловкости. Инна заметила и усмехнулась:
— Чего стоишь? Пошли ко мне…
Они вошли в маленькую комнату, и Ксения сама назвала свое имя, словно признала за девочкой право распоряжаться им по своему усмотрению.
Взмахнув складчатой юбкой, Инна опустилась на диванчик и расправила сломавшиеся складки:
— Ты в каком классе?
Ксения села, одернув короткое платье:
— В девятом. — Никогда ее складки не сломаются так же красиво, как на этой девочке.
— Школу будешь менять?
— Я? Нет! — Ксения испугалась.
— Я тоже не перешла. Пока, — Инна пригладила волосы. — Я в тридцатой, на Васильевском. Моя математическая, а твоя?
Ксения смотрела на небесно-голубой бант, чудом державшийся на гладких Инниных волосах:
— Английская, на площади Труда, — ответила, замирая.
Инна откинулась на спинку дивана:
— Здешние никуда не ездят. Приехали и сидят, как куропатки на болоте.
Ксения представила себе болотных куропаток с мокрыми хвостами:
— Теперь мы тоже здешние.
— Еще не хватало! — Инна ответила высокомерно, и Ксения засуетилась, исправляя положение:
— А твоего брата… почему так зовут?
— В честь деда. Мой дед был врачом. А потом погиб на фронте, под Москвой, — Инна говорила с гордостью.
— Мой тоже погиб, только здесь, под Ленинградом. В день снятия блокады. А маму с бабушкой свезли на Урал, в сорок четвертом, — Ксения уже понимала, что упустила главное, и теперь, что ни скажи, будет невпопад, но не могла удержаться. — Знаешь, там, на Урале полно грибов, но никто их не ест — одни эвакуированные…
— Эвакуированные? — коршуном Инна налетела на неуклюжего долговязого цыпленка, вцепилась крепкими когтями и выхватила из выводка. — Эвакуированные едят всё. Мне бабушка рассказывала: к ним в село привезли эвакуированных, а у них был сын. Так вот. Мать дала ему кусок хлеба с медом, и он пошел на улицу — стоял и слизывал, — Инна взяла воображаемый кусок двумя пальцами. — А тут — соседские мальчишки. Подкрались и выхватили. А потом бросили. Так этот эвакуированный поднял и стал жевать прямо с пылью — и съел!
По зубам прошла судорога отвращения. Ксения зажмурилась и глотнула, но липкий пыльный катышек закатился в самое горло…
— Идите чай пить! — в дверь сунулась голова Хабиба, и страшная деревенская улица рассыпалась в прах.
— Вы уж простите за этот… неприятный инцидент, — хозяин развел руками.
— Ну что вы… Мы же понимаем… — Ксеньина мать обращалась к хозяйке. — И вообще, это не вы, а ваш брат.
— Не мой — его, — хозяйка обернулась к мужу. — Раньше жили в одной коммуналке. На Васильевском, еще трое соседей. А потом дом пошел на капремонт. Теперь они над нами — прямо по стояку, — Иннина мать объясняла охотно. — Оба чудны́е — и он, и жена! Все-то у них неладно: однажды газу напустили. Слава богу, другая соседка унюхала! Теперь вот потоп устроили! — она нарезала торт. Кремовый, с желтыми медовыми розами. — Лиля — хорошая женщина. Но судьба — не дай бог! Трое детей, мальчики. Можете себе представить: все родились мертвыми…
Мать хотела что-то сказать, но Ксения успела посмотреть ей в глаза.
— Нет, спасибо, я торт не буду, — она встала и подошла к окну.
Глядя из комнаты в черноту, вспомнила: давно, она еще не ходила в школу, родителей пригласили на Новый год. Какие-то друзья или знакомые получили квартиру в новостройках. Домой возвращались под утро, тряслись в нетопленном трамвае, и ей казалось, будто вожатый нарочно придумывает всё новые повороты из одной незнакомой улицы в другую. Родители дремали, а она сидела напротив, болтаясь между сном и явью, смотрела в их серые лица. Тогда она в первый раз подумала о смерти. О том, что они умрут.
Теперь, глядя из чужого окна, твердила с отчаянной злостью: «Мальчики… Умирают мальчики… Самые лучшие… Остаются соседские злыдни, вырывающие куски хлеба», — и чувствовала трамвайную дрожь, будто снова сидела в нетопленом вагоне и думала о смерти, потому что смерть стала единственно важной вещью на свете, о которой стоило думать. Ткнулась лбом в холодное стекло и тут только сообразила, что никакого трамвая не будет, они живут в этом доме и, уходя из гостей, просто спустятся по лестнице, и этот путь будет таким коротким, что она не успеет ничего додумать… Всхлипнула и, хлюпая носом, принялась водить пальцами по стеклу. Сквозь дрожащее марево горя смотрела, как жалко меняется в лице мать, а хозяева, бросив кремовый торт, растерянно встают из-за стола, и вдруг — с ужасающей ясностью, так что заложило уши, — бесповоротно и мгновенно поняла, что когда-нибудь останется одна во всем мире, в котором нельзя будет плакать.
«Эта девочка тоже умрет», — подумала отчужденно.
На новом месте приснился сон. Будто она вызвала лифт, похожий на тот, что остался в старом доме. Он был забран в металлическую клетку: лампочка, вспыхнувшая под потолком, осветила густые прутья. Ксения услышала звук, похожий на скрежет зубов, словно лифт, тронувшись с места, стал одновременно и клеткой, и зверем. Он летел вверх стремительно, и номера этажей, коряво выписанные красным на внутренней стороне шахты, мелькали с неразличимой быстротой. Скрежет внезапно оборвался, как будто лифт сошел с рельсов и, непостижимым образом пройдя сквозь крышу, выскочил в открытое небо. Струи воздуха, обтекавшие клетку, отлетали, звеня…
Она тряхнула головой, отгоняя звон. Будильник, надсаживая грудку, высоко подымал шапочку, сидящую на металлическом стержне.
Родители спали. Стараясь не встречаться глазами с голыми стенами, собрала портфель и вышла.
Створки лифта раскрылись на ее этаже. В ширящемся проеме стояла Инна. Поведя плечом, словно приноравливаясь к вчерашнему, Ксения шагнула в кабину. Лифт, отрезая путь к отступлению, сомкнулся за ее спиной.
— У тебя деньги есть? — Иннин палец замер на нижней кнопке, и Ксения зачем-то преувеличила накопления:
— Два рубля.
— Два — мало.
Они шли к автобусу по затоптанной полосе. Ветер мешал говорить свободно.
— У родителей не пробовала… попросить?.. — Арка швырялась колючим снегом.
— Десять рублей?! Твои бы дали?
Ксения осознала огромность суммы и честно покачала головой.
Толпа, кинувшаяся к автобусу, растащила их в разные стороны и свела уже на повороте.
— Встретимся здесь, на этой остановке. После шестого урока. Придется книгу продавать. Я возьму, а ты подумай — кому? — дав задание, Инна сошла.
Оставшись одна, Ксения добросовестно перебрала одноклассников, но для такого дела не подошел ни один. Автобус уже въезжал на мост, перемигиваясь с желтыми невскими фонарями, когда, различив над парапетом высокий клобук сфинкса, Ксения вспомнила Чибиса.
По набережной она бежала, удивляясь непривычному малолюдству. Там, где канал Круштейна делал крюк, из незамерзающей полыньи сочилась гнилость. Испарения собирались у воды белесыми клубками и, поднявшись до решетки, оседали рваной ветошью. Ксения прикрыла нос варежкой, вдыхая смесь влажной шерсти и гниющей воды, и забыла про Инну.
Похоже, она не рассчитала времени. Раздевалка старшеклассников выглядела облетевшим садом: на рожках вешалок, где обычно громоздятся пальто, висели тощие обувные мешки на длинных тесемках, похожие на сморщенные груши. Рожки торчали голыми ветками, повсюду стоял запах прелой обуви, там и сям под вешалками валялись падалицы, сорвавшиеся с крючков — потерянный урожай.
Первым была химия, и Ксения пошла по длинному коридору в дальний корпус. Коридор был темным и пустым. Из физкультурного зала потянуло валерьянкой, и сразу со всех сторон, как коты на пьяный запах, побежали детские крики, поднялись к потолку голоса учителей, зашлепали по полу портфели. С этой минуты уроки и перемены шли по заданной колее.
На исходе литературы, где на примере Рахметова разбирали тему нового человека, Ксения увидела стриженый затылок с хохолком на макушке и вспомнила задание. Вырвав лист, она размашисто написала: «Тебе нужна хорошая книга за десять рублей?» — и постучала в Чибисову спину. Чибис мотнул хохолком, как будто спросил: «Кому?» — «Тебе», — Ксения показала глазами.
Чибис порозовел и развернул записку на коленях. Он смотрел на развернутый лист дольше, чем требовала лаконичность послания. Потом взял ручку, написал ответ и вернул лист отправительнице.
Под Ксеньиной строкой было выведено: «Какая?» — тонкими, островерхими буквами.
Названия книги она знать не могла, а потому подтянулась на локтях и прошептала в стриженый затылок:
— Подруга продает. Старинная.
Чибис пригнул голову к плечу застенчивым движением, будто собирался спрятать ее под крыло:
— Приносите вечером, — и приписал адрес.
Автобус свернул на Большой проспект, и два ряда заиндевевших деревьев сошлись у Морского вокзала. Ксения смотрела сквозь водительское стекло. Инна уже стояла на остановке. Она била ногой об ногу, согреваясь, и Ксении показалось, будто Инна танцует. Не выходя из автобуса, она замахала рукой.
— Кто аноним? — Инна прочла и сложила, попадая в сгибы.
— Чибис.
— Смешная фамилия.
— Да нет! Это песенка была, помнишь? — Ксения запела тихо, стесняясь:
У дороги чибис, у дороги чибис,
Он кричит, волнуется, чудак: