— Странно… — он почувствовал жжение, словно в ладонь впилась острая щепка. — Какой справедливости вы ищете? Если все дети умерли? Это… — он старался говорить спокойно, — такая несправедливость, что отдай вы хоть все свои комнаты…
— Мы? — она одернула другой рукав. — При чем здесь мы?
— При том… — он чувствовал, что сбивается с мысли, но не мог остановиться, — что вы живы.
— Так что ж теперь? — она смотрела холодно и враждебно. — Нам тоже умереть?
— Вам — не надо, — Орест Георгиевич смотрел на красноватую бумажку с ленинским профилем в овале, как будто пытался уловить связь. — Тем более, — встал и отодвинул кресло. — Тем более… Пока что умираем мы.
— Так-так-так, — Павел Александрович поднял руки. — Пора договариваться о терминах. Вы, — обернулся к Инне, — насколько я понял, имеете в виду социальную справедливость. Кто-то воспользовался служебным положением. Увы, в этом вопросе даже наше самое совершенное в мире общество пока что не вполне совершенно, — он усмехнулся. — Повторяю: пока! Решить эту задачу призваны грядущие поколения. Что касается вашего оппонента, он говорил о другой справедливости, которая, как бы это сказать… не пересекается с вашей. Надеюсь, — он обратился к Оресту Георгиевичу, — я хорошо объяснил.
Орест Георгиевич кивнул. Ему показалось, Павел верно выразил его мысль, и теперь эта девочка поймет.
— Как параллельные прямые? — она переспросила, но Чибис услышал вежливую издевку: так разговаривают с тупыми учителями одаренные ученики.
— Да, да! Именно, — отец подхватил доверчиво.
— Предпочитаю другую систему аксиом. Вот вы говорите: разные справедливости. Хорошо, возьмем мою тетю. Ее дети умерли — это несправедливость. Но другие-то чем виноваты? Но она же всех ненавидит. И не просто. Не ждет, а действует: то газу напустит, то воды. Ну и где здесь справедливость?
— Я хочу сказать другое, — отец ответил твердо.
— А вы говорите, — теперь она обращалась к Павлу, Чибис пытался следовать за спором, но мысль сбивалась, — эти прямые никогда не пересекутся. А я думаю — пересекутся. Потому что рано или поздно умрут все. И никакой справедливости не будет. Ни той, ни этой. Ч.Т.Д.
— Что? — отец переспросил беззащитно.
Инна усмехнулась:
— Что и требовалось доказать.
— Согла-асен, — Павел Александрович улыбнулся широко и ясно. — Смерть — вот то единственное, что примиряет всех и со всеми. А вы — умница! — он заключил неожиданно. — В логике вам не откажешь, среди молодых это — редкость.
Орест Георгиевич сник:
— Жаль, что вы не купили оперу, — теперь он говорил очень тихо, — судя по всему, там нашлись бы другие доказательства. Которые не заканчиваются смертью… Наоборот, только начинаются…
— Друзья мои, давайте прервемся, — Павел Александрович обнял отца за плечи, — я пришел, чтобы дать вам волю! В смысле сфотографировать. Сделаю фотографии и возьму с собой.
— Опять уезжаешь? — Орест Георгиевич поинтересовался вяло.
— Вилами, вилами по воде… Но предпочитаю встречать во всеоружии — каждый новый поворот пока еще длящейся, а значит, несправедливой жизни, — Павел подошел к окну и расправил плюшевые складки. — Вуаля! Фотографический павильон готов. Превосходная штука, — он достал из портфеля маленький фотоаппарат. — Отечественная разработка, так сказать, побочный продукт основной деятельности. Как твои эссенции, — он кивнул Оресту. — В общем, умеем, если захотим… О чем бишь я? Да… Память несовершенна, а это, — заглянул в глазок, приноравливаясь, — как ни крути, универсальный суррогат. Как сказал поэт: остановись мгновение! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо… А?
— А где вы проявляете? — спросил Чибис.
Павел Александрович взял торшер за ножку и дернул:
— Нет… Не пускает: слишком короткий шнур… Отдаю умельцам. В нашем ведомстве еще не перевелись… не перевелись… — он оставил торшер в покое и зажег верхний свет. — Ну, кто первый? Может быть, вы? — обратился к Инне. — Пусть в моей коллекции останется память о сегодняшней встрече.
Чибис думал, сейчас она откажется, но Инна кивнула.
— Вот и прекрасно! Занимайте место за креслом… Нет-нет, не так напряженно! Да, да… Руку на спинку… Орест! Ты только взгляни: какая красота… Божественно! А теперь замрите, — он навел глазок и щелкнул. — Вот. Это я называю: панацея. Все умрут, а ваша красота останется. На радость будущим поколениям…
Чибис не слушал, смотрел на отца. Отцовский затылок напрягся, словно что-то стянуло кожу. Две глубокие складки, похожие на скобки, прорезали углы рта. Верхняя губа приподнялась кривовато.
— Да… Чудо, просто чудо… — Павел Александрович сел в кресло и откинулся на спинку. — Ну, кто следующий? Может быть — ты? Или вместе? — он смотрел на отца и сына.
— Я? — Чибис сморгнул. — Я потом. Мне надо… — и выскользнул в прихожую. Прикрыв за собой дверь, сел на сундук.
Примостился, упираясь ногами в медное кольцо: «Сколько раз предлагал: взять и снести на помойку… Кому нужны старые пальто… Кто их будет носить…»
Раньше над сундуком была прибита вешалка, на которой висели старые пальто. В детстве Чибис любил под ними прятаться. Сидел, вдыхая запас слежалого ватина. Тишина закладывала уши. Он жмурился, стараясь не заплакать, а однажды случайно заснул. Отец звал его, ходил по комнатам, пока не догадался заглянуть под вешалку, где и обнаружил сына — красного и ошалелого от духоты. Чибис моргал сонными ресницами, не понимая, почему отец кричит… На следующий день явились какие-то рабочие, и вешалку перенесли на другую стенку.
Из комнаты доносились обрывки голосов. Он сидел, стараясь сосредоточиться. Какая-то мысль — манок, пластмассовая уточка — мелькала, не даваясь в руки… Чибис прижался к стене разгоревшимся ухом и различил шаги. Кто-то ходил под дверью. Он поерзал, прислушиваясь. Шаги затихли. Чибис слез с сундука, намереваясь вернуться в комнату, но тут раздался звонок: короткий, будто кто-то, едва нажав на кнопку, отдернул руку.
— Кто там? — он подошел к двери.
— Пожалуйста… откройте… — женский голос отозвался едва слышно. — Я объясню… Я все объясню…
За порогом стояла женщина. Коротко оглядев Чибиса, она обежала прихожую тревожным, быстрым взглядом. Сквозь портьеру, висевшую на комнатной двери, пробился голос отца.
— Дома? Он дома? — женщина заговорила счастливым шепотом.
— Вы… к отцу? — Чибис отступил.
Она вошла и остановилась у вешалки. Пальцы не слушались. Наконец сладив с петлями, сняла пальто и бросила на сундук. Чибис хотел поднять и повесить на вешалку, но она махнула рукой.
— Пожалуйста, проходите… — он пригласил вежливо.
Женщина шагнула к двери. Стоя за ее спиной, Чибис смотрел на сведенные лопатки и высокую барашковую шапку, будто оттягивающую голову назад.
— Проходите, — он повторил приглашение.
Она толкнула дверь и переступила порог.
Отец обернулся и, поймав его глаза, женщина заговорила нежным мелодичным голосом:
— У вас странная, очень странная парадная. Давит, — она поднесла руку к затылку. — Кажется, мне стало плохо, а потом дверь открылась и вышел… Антон… Пожалуйста, прости, но я… ты исчез… я просто испугалась…
Чибис ждал, что отец ответит, но Орест Георгиевич молчал.
— Что до меня, — Павел Александрович откликнулся вежливо, — тут я с вами согласен: эта лестница действительно…
Отец пожал плечами и двинулся к окну. Взялся за подоконник, постоял и зашагал обратно.
— …Я тоже что-то такое замечаю, — Павел смотрел на отца, провожая его взглядом. — Отчасти мне это даже нравится. Существует же лестница Якова, почему не быть лестнице Ореста? Тебе не надоело туда-сюда слоняться? — и, не дождавшись ответа, обратился к женщине: — А здесь, в квартире, вы ничего такого не ощущаете?
— Ощущаю, — Орест Георгиевич включился неожиданно. — Раньше была нормальная квартира: два выхода — парадный и черный, — он говорил отрывисто и воодушевленно. — Потом половину отрезали: столовую, спальню, вторую ванную комнату…
— Вот что бывает, когда вовремя не запасешься окончательной бумагой, самой последней бумагой! — Павел Александрович смотрел на женщину внимательно, словно ждал, что она ответит.
— Да уж куда мне! Я — не профессор Преображенский. В моих услугах наши старцы не нуждаются… Слава богу, хоть это оставили, — отец оглядел стены.
«При чем здесь — Преображенский? Какой Преображенский?..» — Чибис гадал, удивляясь.
— Ладно тебе! Не прибедняйся… Ты тоже большой ученый. — Павел подошел к женщине. — Может, все-таки познакомишь нас с твоей гостьей?
— Мой друг — Павел Александрович, — Орест Георгиевич произнес тихо.
— Меня… — на мгновение женщина будто бы смешалась, потом моргнула стрельчатыми глазами. — Светлана, — и протянула руку.
Павел Александрович поклонился галантно.
— А мы, — Инна смотрела холодно, — живем в новом районе. В Гавани. Из северных — самый лучший. Мы вообще по лестницам не ходим. У нас два лифта: один грузовой, другой…
— С чем я вас и поздравляю, — Павел Александрович задержал руку женщины в своей. — Лифт — штука хорошая. Как говорится, в ногах правды нет.
— Может, чайник поставить? — Чибис думал о том, что с отцом происходит что-то странное.
— Очень своевременная мысль… Кстати, что касается правды, — Павел сел в кресло и закинул ногу на ногу. — Пока Антоша ставит чайник, могу рассказать вам одну прелюбопытнейшую историю из своего египетского прошлого. Жил да был человек. В наших благословенных краях зваться бы ему Иванушкой-дурачком, а в ихних был он фараон-еретик, и звали его Эхнатон… Кстати, — он обернулся к Оресту, — это не миф, а суровая правда. Это я так, на всякий случай.
— Ладно, ладно, — Орест усмехнулся и кивнул головой.
— Да, да, я знаю. Нам об этом рассказывали… — женщина подхватила радостно.
— Рассказывали? И где же? — Павел Александрович спросил, демонстрируя живой интерес.
— Понимаете, я работаю в Механобре, в отделе технического перевода. К нам приходит один… — она подбирала слово, — ученый. Читает лекции по мифологии.