— Девять франков, мадам, — рядом с ней мужчины не было, но вряд ли она явилась на ярмарку в одиночестве. Дальше надо было бы приветливо улыбнуться и сказать что-то вроде "только для вас цена будет восемь сорок пять" и я действительно выдавил нечто вроде улыбки… а вслух произнес: — Но не советую вам его покупать.
— Мадмуазель… и почему же вы не советуете?
— Ногти сломаете.
Это была чистая правда. Перчатка была у неё только на одной руке, так что я мог в полной мере оценить качество маникюра и прочее. "Аристократия, ничего тяжелее вилки не поднимали-с!", как говорил один бывший кочегар с "Гангута", добавляя следом три-четыре специфических матросских загиба.
— Вы со всеми покупателями так… зл… беспардонны?
— Девять франков, мадмуазель.
Насчет злости она ошибалась. Просто надо было подписать еще кучу ярлыков и костюм был хорош на рассвете, когда только выставили стол, а сейчас, ближе к полудню, даже расстегнутые пуговицы не помогали, у англичан шерсть хорошая, плотная. Лагера бы холодного… или хотя этого нового баварского советского. Но это все была не злость, так — досада. А где-то в глубине души уже начинали звенеть тревожные звоночки, что Мастер с Котом задерживаются.
— Вы не ответили на мой вопрос. Что, так мало платят?
Наверное, она просто совершенно не привыкла к подобному… обхождению. Мелкий продавец в глазах большинства не полноценное существо, а так, приставка к товару, обязанная стоять в позе "чего изволите?" Есть, конечно, классы обслуги повыше, к примеру, тот же Косторез любит повторять: врач продает пациент в первую очередь себя, а уже потом умение лечить. Вот и сейчас перед ним уже небольшая очередь выстроилась — а ведь на самом деле такого мизантропа, как наш доктор, искать лучше где-то в центре Сахары или в Арктике. Он и нас-то с трудом переносит.
— Мне платят за другое.
Я сделал паузу, но эта… мамзель все не уходила — стояла, словно ждала продолжения, хотя за чтение просветительских лекций мне уж точно давным-давно никто не платил.
— Зачем вам оружие?
— Некоторые… — небрежный жест в сторону шатра напротив. Ага, значит, все-таки прав был, не одна сюда явилась, — бывают слишком…
— Назойливы?
— Настойчивы.
Вздохнув, я потянулся за одной из лежащих на столе коробок, осторожно надорвал старый картон и несколько патронов тут же просыпались в дыру, весело сверкая на солнце. Очень маленьких патронов.
— Из "двадцать пятого" легко убить, но сложно остановить. Особенно, — я замялся, вспоминая, как будет по-французски "кабан" и в итоге остановился на немецком, — wildschwein. Если пуля не пробьет череп… однажды я видел мертвеца с пятью дырками от "двадцать пятого". Тот кто стрелял, лежал рядом — его убили голыми руками.
Это было в Оклахома-сити, в переулке, один — небольшого роста, черные кудрявые волосы, наверное, итальянец, но по кровавому месиву на месте лица сложно было что-то сказать — валялся на земле. А второй, раза в полтора его побольше, с явной примесью индейской крови, сел рядом, облокотившись на стену — так и не встал. Раскрытый пузатый саквояж валялся дальше по улице. Его содержимому — флаконам из темного стекла с этикетками "лекарственные настои" — местные по большей части уже приделали ноги, но парочка разбитых осталась, наполняя прокаленный воздух сивушным запахом. Два мелких бутлегера сошлись на одной дорожке, "взаимное уничтожение", как сказал тогда сержант Лански, угощая меня сигаретой и мечтательно добавил: "Дело открыто и закрыто, улицы стали на двух уродов чище. Всегда бы так".
О том, что даже "двадцать пятый" при его ничтожной отдаче, при стрельбе из малышей требует специфического навыка и регулярной тренировки, я говорить уже не стал. Sapienti sat и все такое.
— И что же вы порекомендуете мне против… дикого лесного хряка? — эпитет, судя по ноткам злости, явно подбирался для конкретной персоны. — Боюсь, ассортимент ваших соседей излишне великоват для моей сумочки.
Проще всего было бы вручить ей какого-нибудь "бульдога". Но во-первых, я так и не добрался до "револьверного" ящика, а во-вторых, сколько помнил, короткоствольных там и не особо имелось. Само собой, можно тупо обрезать ствол и скобу по методу Фитца… хотя если делать "по уму", то срезать еще и шпору курка, возиться с рукояткой. А, еще имелся висящий на стене кают-компании ржавый "харрингтон-ричардсон" номер два, со штыком, взятый на роль украшения именно за исключительно дурацкий вид. Косторез как-то сказал, что заражение крови от него можно получить, даже просто долго пялясь… вот примерно как я сейчас на сис… то есть пуговицы этой мадамы. Большие, перламутровые… стоп!
— Подождите здесь, — встав, я начал снимать пиджак. — Может вам и повезет.
Стоило бы еще и перчатки надеть, чтобы не перепачкать руки в консервационной смазке — я собирался рыться в "запасных" коробках, а там часть стволов могла месяцами валяться в состоянии "как забрали". Обычное дело в большом хозяйстве, постоянно скапливается куча мелкой работы, на которую времени не то, чтобы совсем нет, но вечно руки не доходят сесть и заняться. Но и выбросить рука тоже не поднимается, оно же все-таки денег стоит.
— Вот.
Нужный пистолет отыскался в третьей по счету коробке. На нем смазки не было, но я все равно тщательно протер его ветошью и протянул упрямой покупательнице рукояткой вперед.
— Он… большой… — слова были неуверенные, а вот схватилась она вполне бодро и сразу же попыталась прицелится куда-то мимо меня.
— Это как раз уменьшенная модель, мадам, — усмехнулся я. — В вашей сумочке поместиться.
Насчет "уменьшенной" я ничуть не соврал. По сравнению с исходным кольтом второго года "покет хаммер" выглядел маленьким и плоским. Далеко не самый плохой пистолет, а причин попадания в запасную коробку было ровно две. Конструктивная, а именно решение Джона Браунинга оставить в качестве предохранителя только предвзвод курка — и эстетическая, пистолет нам достался с перламутровыми рукоятками. Очень красиво и примерно столь же не практично, в ладони скользит, ломается и трескается от любого чиха. Мексиканцы, правда, их неплохо берут, но и они при наличии выбора предпочитают пушки побольше. Особенно те, кто ростом или чем еще не вышел, эдакие наполеончики местного разлива, hombre pequeno, arma grande.
— Все очень просто! — чтобы забрать пистолет, пришлось даже чуть приложить силу, ей уже явно не хотелось выпускать его из рук. — Защелка магазина внизу, в основании рукоятки. Заряжаете патроны, вставляете магазин, прячете в сумочку. В случае обострения ситуации достаете и вот так, держась за рифление на затворе, — щелк-щелк! — досылаете патрон. По моему опыту, хоть я и не прекрасная юная девушка, — тут мы с ней улыбнулись почти одновременно, — это действует на агрессивно настроенных свиней как ведро холодной воды. А если все же окажется мало, у вас будет еще семь друзей.
Сколько я помнил, внутри пистолет сюрпризов не имел, сохран близкий к идеальному. Но на всякий случай все же вытряхнул запирающий клин и, сняв затвор, глянул ствол на просвет — все верно, "ни пылинки на кителе", словно вообще не стреляный.
— Как вы ловко с ним…
— Практика. — Вернув затвор на место, я аккуратно спустил курок и положил пистолет на стол. — Не пытайтесь повторить сами.
Губы упрямо сжались, значит, попытается непременно. И может даже соберет сама, раза с пятого, не такой уж "покет хаммер" сложный.
— Или хотя бы первые несколько раз пусть рядом с вами будет мужчина, которому вы доверяете.
— Спасибо за совет, месье. К сожалению, — тут уже пошел явный сарказм, — в наше время найти такого мужчину намного сложнее, чем пистолет.
— Совет бесплатный, прилагается к оружию. Как и патроны, — я выложил перед собой пачку.38Auto. — А вот хорошее оружие стоит денег.
Намёк может был и лишний. Когда я назвал цену, даже бровь у неё не дрогнула. Зато Косторез, увидев, как я ссыпаю деньги в "кассовый" ящик, удивленно хмыкнул — а ведь нашего доктора не так легко удивить.
Когда я вернулся на свой стул, её уже не было видно. И даже аромат духов уже сдуло, он и был-то едва заметный, с нотами яблони, заставляя вспомнить юность, майский сад…
Встряска головой не помогла, наваждение не пропало, наоборот, я почему-то еще больше уверился, что когда-то встречал эту женщину, имени которой так и не узнал. Глупое чувство, учитывая, как меня мотало по шарику…
…но десятью минутами позже, уже заканчивая подписывать ярлыки, я все-таки вспомнил. С поправкой на годы… но все же она была до боли похожа на девчонку-продавщицу в бакалейной лавке пана Горака. В последний год я часто ходил туда, отговариваясь низкими ценами, пусть и топать приходилось больше часа. Но в тот единственный день, уже перед уходом на фронт, когда мне достало храбрости спросить её имя… в тот день её в лавке не было.
Наверное, это могло бы стать поводом пропустить кружку-другую пива под размышления, как причудливо тасует жизнь людские судьбы. Только вот времени, как оказалось, у нас уже и не было.
Свена я увидел издалека и почти сразу осознал — стряслось чего-то глубоко не то. Через обычную публику он пёр словно ледокол, кто не успел убраться с дороги, сам дурак. А когда подошёл ближе и скользнул по мне застывшим взглядом, то проняло и меня — холодком вдоль хребта и плевать, что жара. Когда Свен смотрит лёдышками прямо в душу, ничего хорошего ждать уже не стоит.
***
Когда-то я до жути боялся госпиталей и прочих медицинских учреждений. Царство карболки и застывшего крика внушало какой-то совсем уж иррациональный ужас, хотя казалось бы… когда и так знаешь, что умрешь, какая разница, похоронят в окопе сразу или после нескольких дней горячечного бреда на койке.
Потом этот страх куда-то делся, сгинул с прочей шелухой, а сейчас вернулся — но уже не полноценным испугом, а воспоминанием, словно застарелая зубная боль. Больница — это место, где можно плохо сдохнуть.
— Ваш друг в этой палате…
В первый миг я решил, что все же произошла какая-то дикая ошибка. Сложно было узнать этом человеке нашего Кота, с его круглым лицом и постоянным загаром от сидения в «колпаке». По бледности лежащий вполне мог соперничать с накрахмаленной простыней, а по впалости щек и вообще дать фору Белу Лугоши.