М. Зуев-ОрдынецОсадочная порода
— Ну, пойдемте, покажу
Ваше место на планете.
Когда Кирпичников, только что приехавший с аэродрома, рассказал, какое задание получила их партия от главного геолога республики, Вера Павловна Ширяева спросила:
— Это все?
В голосе ее звучала обида, а в прищуренных глазах была ирония.
Эти всегда прищуренные, будто от ветра, глаза, стали уже раздражать Кирпичникова. Когда она появилась в партии впервые, с направлением отдела кадров на должность помощника начальника партии, Кирпичников, покосившись на ее прищуренные иронические глаза, в украдку вздохнул: «Щурится! Ох, эти молодые скептики! Попробуй, сработайся с такой!»
— Да, это все, — мягко ответил начальник партии. — Будем искать глину, песок, известняк и бутовый камень. А вы хотели бы?..
— Стоит ли теперь говорить о том, чего я хотела бы, — ответила Вера, глядя в пол. — Хотела поработать здесь же, в песках, на геоморфологии горных останцев среди пустыни. Вы их, конечно, знаете. Я считаю, что это Урал, дотянувшийся сюда из Арктики, нырнувший под пески пустыни и снова вырвавшийся из-под них, чтобы протянуть руку Тянь-Шаню. Единый Урало-Тяньшаньский горный хребет! Это так громадно, что трудно верится. А мне хотелось доказать это, — закончила Вера, по-прежнему не поднимая глаз.
— Позвольте, позвольте! — с внезапно заблестевшими глазами сказал Кирпичников. — Это еще надо доказать! А почему эти горные островки среди пустыни — не Тянь-Шань, протянувший руку Уралу? Погодите, дайте мне кончить! Сложены они теми же горными породами, что и Тянь-Шань. Это во-первых. А во-вторых… — Кирпичников помолчал и засмеялся. — А во-вторых, мы, кажется, немного отвлеклись. Но тема дьявольски интересная, это уж точно!
— Как видите, имела глупость мечтать о больших трудностях и больших делах, — иронически прищурилась Вера.
— Все хотят делать большие дела, а кто же маленькие будет делать? — сразу потух Кирпичников.
Он в эту минуту был очень похож на огорченного мальчишку. Он же был еще очень молод, внешне суровый «агажан», как называли его казахи, рабочие партии.
Кирпичников встал и подошел к окну, плотно закрытому от ветра с песком. Еще сегодня утром он ходил по прохладным улицам Алма-Аты и по величественным, с лепными потолками и скользкими паркетными полами, залам министерства, в полдень он летел в душном самолете над пустыней и синим Балхашом, а в разгар дня он снова здесь, в своей маленькой партии, в ауле, заброшенном на кромку пустыни. Из окна самолета пустыня — как скатерть палящего желтого цвета. Скатерть местами сморщилась, будто повели по ней неосторожной рукой. Это барханы, сверху совсем смирные и безобидные. Но сейчас, в запыленное окно, Кирпичников видел, как ярко-желтый песок барханов засыпал колхозные поля, сады, арыки и даже дома. Сколько здесь домов с пустыми оконными и дверными проемами! Рамы и двери сняли люди, убегавшие от песков. В тишине покинутых домов слышалось непрерывное тихое, похожее на змеиное, посвистывание. И по-змеиному же извиваясь, песок длинными струями вползал в пустые двери, хороня дом окончательно. Кирпичников помнит, как он наступил гадливо на ползущую песчаную струю. Чувство было такое, будто придавил змею. Но песок переполз через его сапог и зазмеился дальше. А от тонкого его свиста становилось по-настоящему жутко.
Кирпичников повернулся от окна к Вере.
— Не спорю, написать диссертацию об Урало-Тянь-Шане — это замечательно, это большое дело, — вздохнул он с откровенной завистью. И вдруг оживился, поймав нужную мысль: — А почему, собственно, вы считаете наше дело маленьким? Канал, которого ждут три огромных совхоза и двенадцать колхозов, ждут тысячи хлеборобов и животноводов — это маленькое дело?! Жаль, ей-богу, что вы поздно прибыли в нашу партию и не присутствовали месяц назад на объединенном собрании этих колхозов. На повестке скучнейшая материя: «Вопрос о строительстве новой оросительной системы колхозов». А говорили выступавшие — как поэты! Не знаю, как у них в протоколе записано, а по-моему, они поэмы слагали о своем новом канале, о новой двухэтажной школе, о библиотеке на десять тысяч томов, агролаборатории, о новых домах городского типа с электричеством, радио, водопроводом, ваннами! У них это не хуже Маяковского получалось, честное слово! «Как будто пришел к социализму в гости, от удовольствия захватывает дых!..» — добрым, вкусным молодым баском продекламировал Кирпичников. — Так, кажется, Андрюша, не переврал?
— Н-да, красивая жизнь вырисовывается, — солидно ответил Андрюша Крупнов, студент-практикант, коллектор и завхоз партии. — Пора призывать к порядку пески!
Вера снова прищурилась:
— Я, конечно, понимаю важную роль этого канала, но…
— Но это не Братская ГЭС и даже не канал Иртыш — Караганда, а всего лишь межрайонный канал. Звездочку Героя и орден Ленина здесь не заработаешь. Это я вам авторитетно говорю! — серьезно, но с лукавой искоркой в глазах сказал Андрюша.
Вера вспыхнула, но сдержалась и, не повернув даже голову в его сторону, бросила небрежно:
— Не острите, Андрюша. Не получается это у вас.
— И не надо. Я не в конферансье собираюсь, в геологи.
— Разве не в космонавты? На Луну раздумали лететь?
Теперь вспыхнул Андрюша, покраснел даже его лоб до корней волос. Вера угодила в больное место. Да, он часто говорил, что пора открыть новую страницу геологии, пришла пора приступить к космогеологии. Начать можно с Луны. Да, несмотря на адову жару, он носил необыкновенно толстый, на байке, летный шлем, похожий на шлемофон космонавта, только без прозрачного забрала, и кожаные перчатки с громадными раструбами. Но смеяться над этим — просто не по-товарищески! Он должен одернуть эту зазнавалу!
В воздухе запахло порохом, и Кирпичников почувствовал это:
— Спокойней, спокойней, товарищи! Продолжайте, Вера Павловна.
Вера долго не отвечала, сидела напряженная, колючая. Она подумала, что Кирпичников говорит все это, и о канале, и о поэтических речах колхозников, и Маяковского процитировал, только для нее одной, и это обидело ее больше даже, чем сама предстоящая работа, мелкая и неинтересная, «скучненькая». Она поднялась и, заложив руки в карманы голубых брючек, сказала сухо:
— Напрасно вы, Николай Николаевич, подкладываете соломку, чтобы я не ударилась, падая со своих высоких мечтаний. Не надо, переживу. Работать буду и на глине и на песке. Я же не отказываюсь, — высокомерно прищурилась она и вышла из комнаты.
— Работать буду, — невесело повторил ее слова Кирпичников. — Это мало, у нас все работают, да вот беда — по-разному.
— «Звездный билет» вытянуть хочет! — ядовито хохотнул Андрей. — Голубенькие «джинсы» напялила. Тоже мне!
На дворе Вера сразу увязла в песке по щиколотку. Глинобитный плоскокрыший домик, занятый геологами, жители уже бросили. Песок победил их. Каждое утро Андрею приходилось отгребать песок от дверей, а после большого ветра откапывать и окна.
Маленький этот аул, бывшую кстау — зимовку, занимала овцеводческая ферма колхоза. Здесь стояли еще зимние овечьи кошары, жили чабаны и сакманщицы, а отара паслась в песках, на отгонных выпасах. Но даже невнимательный глаз заметил бы, что аул доживает буквально последние дни. Пески уже засыпали его, и если не придет вода, живительная, спасительная вода, ферме придется отступить в степь. А надолго ли? И туда приползут пески.
В мазанке напротив, через дорогу, жили еще люди. Большие некрашеные ворота были раскрыты настежь, и виден был двор. Там, сидя на кошме, обедала небольшая семья: седобородый аксакал, маленькая, сожженная солнцем байбише, их сын, в черной бороде которого тоже серебрилась седина, и внук их, еще мальчик, но уже с тем легким пушком на щеках, который придает особенную нежность лицу подростка. Он накинул свой халат только на плечи, поверх городского костюма. Они ели в печальном молчании. Это было похоже на поминки по старому пепелищу, а карагач, на треть засыпанный песком, не мог уже прикрыть их от солнца желтой, как лицо малярика, умирающей листвой.
От вида этой печальной трапезы, от монотонного шороха пересыпающегося песка и, главное, от сознания какой-то неудовлетворенности Вере стало тоскливо. Она жалобно и прерывисто, по-детски, вздохнула и хотела уйти, но навстречу ей кинулся, запорошив глаза, песчаный вихрь. Он ворвался и во двор напротив, закрутился, заплясал, как одержимый, и опрокинулся на блюдо с бесбармаком. Внук вскочил в гневном порыве, но отец взглянул на него со строгой укоризной — и мальчик покорно опустился на ковер, чисто городским жестом поддернув брюки. И только дед, прямой и строгий, не шевельнулся и не поднял глаз. Трапеза продолжалась. Вера живо вообразила, как хрустит у них на зубах песок. Она протерла запыленные глаза и пошла, оставляя за собой глубокие следы, но ее окликнули со двора:
— Аман-ба, товарищ инженер. Можно вас на минуту?
Это сказал юноша. Он поднялся с кошмы и, подойдя к Вере, поклонился почтительно.
— Когда партия выходит в пески, инженер-жан? Я завербовался в вашу партию. Моя фамилия Джумаш Молдабаев. Можете звать меня просто Джумаш. Я только что кончил семилетку и не знаю, куда идти, в зоотехники или в геологи? Геолог — это интересно?
— Не всегда, — иронически прищурила глаза Вера.
— Мне очень хочется в геологи, а атай хочет, чтоб я пошел в отары, — опасливо покосился Джумаш на деда. — Дедушка и поведет нашу партию. Его зовут Жакуп, но зовите его лучше Жакуп-ата. А мой отец, извините, пожалуйста, не пойдет с партией. Он старший чабан, ему нужно собрать отары в урочище Колдасан. Там будет стрижка овец.
Теперь поднялись дед и отец и поклонились Вере почтительно, прижав ладони к сердцу.
— Это хорошо, Джумаш, что вы идете с нами. А когда выступаем, узнаете от начальника, — рассеянно ответила Вера, уходя.