– Таоля, – говорила она, знакомясь, и внимательно улыбалась – оценены ли необычность и смысл имени.
Оля уже было хотела надевать пальто, как в дверь неожиданно постучали и тут же распахнули ее настежь. На пороге стояла хозяйка. Она быстро обшарила взглядом комнату, будто хотела застать Олю за чем-то, и только после этого повернулась к девушке.
– Молодой человек пришел. Я сказала, что тебя нет.
– А он?
– А он говорит – посмотрите, мол, может, и есть...
– Конечно, я есть. Я всегда есть.
– Хы! – осуждающе сказала хозяйка.
Оля вышла вслед за ней. Снег на лице парня растаял, и оно было мокрым и розовым.
– Здравствуй, Оля, – пробормотал он. – Ты извини... Понимаешь, проходил мимо и случайно...
– Заблудился? – подсказала Оля.
– Да нет, почему заблудился...
– Ладно, проходи.
– Я разденусь, хорошо?
– Раздеваются, Коля, в отдельной комнате и при закрытых дверях. Разве ты этого не знаешь?
Коля сделал вид, что ничего не понял, но, встретившись взглядом с Олей, смешался и покраснел. Это было заметно даже на его розовом с мороза лице.
– Хватит краснеть-то! Проходи. Зачем пришел? Дело какое или так... тоска заела?
– Я же говорю... Проходил мимо...
– А это у тебя что?
– Понимаешь... я не знал, что ты спешишь... И вот взял.
– Конфеты?!
– Материковские. Ты же сама прошлый раз говорила, что... ну, что приходи, мол, чай будем пить.
– А ты поверил?! Что я чай люблю пить?! О боже, боже! Что творится...
Оля засмеялась, разлохматила Коле волосы, вышла на кухню, вернулась и во всем этом было смущение. Конфеты в мокром кульке выбили ее из колеи. Стараясь прийти в себя, обрести уверенность и снисходительность, Оля делала на первый взгляд кучу вроде бы нужных вещей – зачем-то открывала сумочку, что-то вынимала из нее, что-то клала, выходила в коридор, разговаривала с хозяйкой, а вернувшись, начинала что-то искать на подоконнике...
– Чай, – бормотала она. – Это надо же... Ты что, спаивать меня пришел? – Оля обернулась и, не выдержав неловкости, воскликнула: – Колька, ну до чего ты розовый – спасу нет!
– С мороза... Там такое творится...
– Проводишь на вокзал? – спросила Оля.
– На вокзал? Ты уезжаешь?
– Чудик! Я же проводник! У меня смена.
– Какой проводник?
– Ну как... В вагоне проводник. Ты в поезде когда-нибудь ездил?
– Я думал, ты пошутила.
– Хороши шутки! Ох, от тебя и натекло здесь... Задаст мне хозяйка!
– Там, в коридоре, я видел половик... Я сейчас принесу, ладно?
– Да сиди уже, господи! Если бы не смена – никуда бы тебя не отпустила. А что? В такую погоду собаку в дом тащат. А может, плюнуть на этот рейс? А? Черт с ним, а? Перебьются. Пластинки покрутим, любовь покрутим, а? Ты ведь не спешишь?
– Нет, я в общежитии.
– Ой, Колька! И время бы мы провели!
– А что, у вас можно... ну, не пойти в рейс?
– Конечно, можно. Выгонят вот только. С работы выгонят. А мне это сейчас совсем ни к чему.
– Тогда надо ехать.
– Тютя! Надо ехать! Надо ехать! – передразнила Оля. – Уговорил бы, что ли... Тебе-то какая забота – выгонят меня или нет?
– Ну что ты, Оля... Может, и не все равно... Ну, вот к примеру...
– А! – она махнула рукой. – Помоги лучше.
Коля снял с гвоздя шубку да так комом и протянул ее, но, увидев насмешку в глазах девушки, смутился, развернул мехом к себе. Оля нырнула в мягкую шубку, на секунду замерла, резко обернулась.
– Обнял бы!
Коля опешил, потом, как перед прыжком в воду, глотнул воздуха, обхватил Олю и перепуганно ткнулся лицом в ее хохочущий рот.
– Слушай, Колька! Что я придумала! Поехали со мной! До Тымовска и обратно!
– А билет? Понимаешь, я...
– Какой билет?! Я же проводник. У меня персональное купе и в нем полсотни матрацев, не считая прочих постельных принадлежностей! Поехали, Коль!
– А занятия?
– Да плюнь на них! И какие занятия в буран? Ну?!
– Вообще-то можно...
– Решено. Бери мою сумку и пошли... Пока, хозяйка! – крикнула Оля уже с лестничной площадки.
ЛЮБИТ – НЕ ЛЮБИТ... Это бывало со многими в редакции и всегда сопровождалось мстительным и безобидным смехом свидетелей. Ну в самом деле – сидит человек за столом, смотрит в окно, раскачивается на стуле, перебирает в памяти всякие приятные вещи. Тихонько так копается в них, как коллекционер в марках. Конец рабочего дня. В крайних кабинетах уже командует уборщица, где-то стучат доминошники, из фотолаборатории время от времени доносятся взрывы хохота, мощного и необузданного. А в секретариате на гвоздиках висят все четыре полосы и усталые помсекретари сговариваются о чем-то вполголоса...
И вдруг – крик, резкий, как удар хлыста вдоль спины.
– Грачев! К редактору!
Эти слова можно сравнить с тазом холодной воды, выплеснутой на распаренную спину. Происходит мгновенная остановка движений, слов, жестов. Как в детской игре «замри». Впрочем, Грачеву многое в редакции напоминало детские забавы. Присмотревшись, здесь можно было обнаружить поддавки, считалки, игру во взрослых, когда каждое слово произносится значительно и весомо, как это могут делать только дети. Да и слова подбирались какие-то величавые. В замаскированном виде можно было услышать ребячьи споры о том, кому быть командиром, а в продуманных формулировках улавливались крики «я с тобой не играю», «я папе пожалуюсь», бессмысленные, но обидные дразнилки.
Грачев появился в редакции недавно и с интересом наблюдал новую для себя игру в общественную деятельность. Это была самая главная игра, и выйти из нее, нарушить правила, или даже рассмеяться над чьим-то неудачным ходом, значило навлечь на себя уйму неприятностей. А когда по вечернему коридору разнеслось: «Грачев, к редактору!», это очень напомнило ему вечерний крик с балкона: «Вовка, домой! Отец зовет!» В таких случаях, оправившись от первого шока, невольно начинаешь судорожно перебирать свои явные и никому не известные грехи, срочно подыскивать оправдания, словом, делать то же самое, что и двадцать лет назад, когда с тоской смотрел на темный силуэт матери в окне.
Ошибка в статье?
Жалоба?
Звонок? Откуда?
Неужели?! У каждого за этим словом стоит что-то свое. Девушка в далеком поселке, с которой ты попрощался не самым лучшим образом... Абзац, написанный в горячке, без фактов и подтверждений... Ошибка в прошлом номере, когда ты был свежеголовым... Бумажка из универмага о неуплате очередного взноса по рассрочке...
– Грачев! К редактору!
– Иду! – Папироса в форточку, галстук повыше, легкое откашливание, как перед исполнением ответственной партии, вид решительный и независимый. Что там, мол, еще этому неугомонному...
А в спину – хохот.
– Заставляешь себя ждать, – редактор настроен благожелательно, почти по-домашнему. Он улыбается, смущаясь своего неожиданного вызова, чуть ли не робея перед теми словами, которые ему сейчас придется произнести.
– Понимаете, Василий Степанович, гранки вычитывал... А тут автор позвонил... Виноват-с.
– Ну ладно... Послушай, а что там у тебя за чемодан под столом стоит? Сегодня я был в вашем отделе...
– Василий Степанович, так я же в командировку вчера собирался!
– Почему не уехал?
– Оха закрыта. Уже несколько дней.
– В Оху, значит, собирался? Деньги получил?
– Получил.
– Целы?
– Почти...
– Вот и хорошо. Дома есть телефон?.. Отлично. Позвони жене и скажи, что уезжаешь в командировку. В Александровск.
– Сегодня?!
– А что? Не можешь?
– Могу вообще-то...
Грачев мог и отказаться. Дело в том, что у него завтра был день рождения. И, слушая редактора, он быстро прикидывал – как быть?
Остаться? – Володя, открой, пожалуйста, банку... О, вы уже пришли! А мы и не надеялись... Володя, помоги Валентине Петровне! Такой снег! Что снег – закуска! Это все Лаптев... Да вы ешьте, ешьте... Какие у вас шторы! А вот и Витя с Людой! Завтра пожалуюсь Васе – опять мой материал не пошел... О, да это молодая поросль! Так вот мы какие красивые! Так вот мы какие умные! Кто-то еще пришел! А вот тебе, Вова, шариковая ручка в виде гвоздя... Теперь он будет писать только гвоздевые материалы! А именинник-то наш что-то рано отключился сегодня...
Поехать? Какая это станция? Значит, все-таки двигаемся... Мне до Тымовска, а там в Александровск автобусы ходят. Если, конечно, перевал не засыпан... Девушка, как вас зовут? Можете занимать мою полку, там труба проходит – все теплее. Граждане, автобусы не ходят, завтра попытаемся вертолет вызвать...
– Значит, едешь? – еще раз спросил редактор.
– Конечно!
– Не опоздай на поезд. Отправление в девять сорок.
Щуплый и крупноголовый, улыбаясь большим ртом, Грачев шел по коридору, громыхая тяжелыми туристскими ботинками. Он радовался неожиданному нарушению редакционных будней, радовался тому, что двадцать восьмой год своей жизни встретит без шума и гвалта, которые он терпеть не мог, и самый черный день в году пройдет незаметно, без пустого грохота музыки и бесстыдного звона бутылок.
ОТЛИЧНАЯ МЫСЛЬ – ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ. Виталий решил выпить кофе. Не потому, что ему так уж хотелось этого кофе, вовсе нет. Просто понравилась сама мысль – а не выпить ли чашечку крепкого кофе, черт возьми! И он, подняв голову, закрыв глаза от ударов снежинок, не торопясь поднялся по ступенькам ресторана. Ему страшно хотелось взбежать, захлопнуть за собой дверь и побыстрее сбросить промерзшее нейлоновое пальто, жесткое и гремящее как жесть. Но поступить так значило уронить себя в глазах тех невольных свидетелей, которые, возможно, наблюдают за ним.
В вестибюле Виталий отряхнул снег, сдал пальто и саквояж гардеробщику, заодно купил у него пачку сигарет. Остановившись у большого тусклого, по слухам, еще японского зеркала, Виталий скучающе скользнул взглядом по женским коленям, а потом, так и не посмотрев на самих женщин, на их лица, поднялся на второй этаж.
По широкой мраморной лестнице.