— Горючее, — радостно заявил он, усаживаясь на сиденье рядом с Викторией и вытаскивая из пакета два стаканчика кофе с плотными пластмассовыми крышками и два завернутых в бумагу огромных бутерброда: один с колбасой, другой с сыром. — Булочки из отрубей были просто объедение, но мой организм нуждается в чем-то более существенном. У меня необычно интенсивный обмен веществ — бурный процесс сгорания требует подпитки.
Виктория не сомневалась в этом. Он был крупным мужчиной без капли жира. Его мощное тело сжигало множество калорий. И это была еще одна причина, чтобы испытывать к нему неприязнь. Он мог есть все, что хотел, и никогда не толстел.
Виктория, правда, тоже не страдала от лишнего веса, но только благодаря тому, что соблюдала диету и изнуряла себя множеством физических упражнений.
Роун протянул ей один из своих бутербродов.
— Можете съесть, если хотите, — вежливо предложил он.
— Нет, благодарю, — отказалась Виктория с легкой дрожью в голосе. Она была признательна ему за проявленную щедрость, но одной только колбасы ей хватило бы едва ли не на пару месяцев. Она включила зажигание. — Пожалуйста, пристегнитесь.
Сначала ей показалось, что Роун собирается возразить, но затем она заметила, как изменилось выражение его лица, когда он защелкнул ремень, перекинутый через плечо, — у него был вид, как у льва, посаженного на цепь.
— Вы не любите пристегиваться ремнем? — спросила она, удивляясь, как можно в наше время и в таком возрасте протестовать против правил безопасности.
— Я не выношу ограничений, страдаю, можно сказать, клаустрофобией. Кроме того, я фаталист и верю, что если на роду написано погибнуть, значит, так оно и будет, и никакие ремни тут не помогут.
— Это правда, — согласилась Виктория. — Но я боюсь не самой смерти, а того, что будет, если, например, получив серьезную травму, останусь жива. Перспектива провести остаток дней в доме инвалидов меня почему-то не прельщает.
— Но я ведь пристегнулся, не так ли? — нетерпеливо спросил Роун.
Глядя на него, ей по-настоящему стало весело.
— Простите, но я обожаю читать нотации. Нравоучения — одна из моих самых вредных привычек. Постараюсь следить за собой и сдерживаться… О-о-о, пожалуйста, только не крошите в машине! Профессор очень щепетилен в отношении своего фургона.
Роун зажал в кулаке крошки, уже готовые упасть на обивку сиденья и коврик под ногами.
— Наверное, и курение в машине тоже исключается.
Она с трудом удержалась от выражения своего негодования.
— Вы курите?
— Иногда. Но сведу курение до минимума, если это вас беспокоит.
— Это беспокоит меня постольку, поскольку мне противно видеть, как кто-то… — Она оборвала тираду на полуслове, в душе браня себя за назидательный тон. Роун Каллен давно вырос из пеленок и должен был понимать вред курения. — Только не в фургоне, пожалуйста. В любом другом месте можете курить сколько угодно.
Он кивнул.
— Благодарю. Ваше руководство просто замечательно. Должен согласиться — вы и в самом деле не можете жить без нотаций.
— Я уверена, что все это вы уже слышали от других. Мне нет нужды повторяться. — Она заставила себя говорить спокойно.
Первые пять минут, проведенные в фургоне вместе с Роуном, оказались самыми трудными. Управление незнакомым автомобилем не казалось бы таким сложным, если бы ей не приходилось следить за каждым своим движением. Даже когда его внимание было приковано к пейзажу за окном фургона, Виктория каждой клеточкой своего тела ощущала его присутствие — исходящее от него тепло и запах шампуня от все еще влажных волос. Сделав слишком крутой поворот, она задела колесом за бордюр, резко выровняла машину и чуть не проехала на красный свет. Бесценный фургон Амоса подвергался опасности, и повинна в этом была она сама, а вовсе не Роун.
Когда Роун завершил свой поздний завтрак, город наконец остался позади.
— Итак, куда мы направляемся? — поинтересовался он, вытирая губы бумажной салфеткой.
Виктория протянула ему потрепанный атлас дорог.
— В Одессу, может быть, доберемся до Монахэса. Остановимся только после обеда, чтобы получить последние данные, посмотрим, как развиваются события. Но не надейтесь ни на какие грозы раньше понедельника или вторника.
— Значит, у нас впереди два-три спокойных дня. И чем мы будем заниматься в это время?
Озорной блеск в его глазах заставил Викторию занервничать, но она быстро взяла себя в руки. «Ну что ж, — про себя решила она, — можно и вдвоем поиграть в эту игру». Неужели он решил, что она такая скромница и будет только краснеть и заикаться в ответ на его двусмысленные намеки?
— Мы будем ехать все дальше и дальше в поисках нашего счастья, — томным голосом произнесла она.
Роун, казалось, не обратил внимания ни на тон, ни на некоторую иносказательность этой фразы.
— Я полностью за, — заявил он, а затем мотнул головой в направлении ручек управления на панели перед откидным сиденьем в глубине салона. — Почему бы вам не объяснить мне, для чего все это? Вам не кажется, что лучше установить видеокамеру на приборной доске автомобиля, чтобы, управляя машиной, одновременно снимать? И для чего здесь все остальное «барахло»? У меня создается впечатление, что я попал в радиорубку.
Она была рада сменить тему.
— Это коротковолновая станция. В каждом регионе страны есть радиолюбители, которые наблюдают за грозами. Они сообщают о граде, сильном ветре и других атмосферных явлениях координатору, а тот, в свою очередь, докладывает обо всем в Бюро прогнозов, мы же, настроившись на их волну, тоже можем принимать эти сообщения. Кроме того, я могу принимать сводки погоды непосредственно с метеорологических станций. Вот это — полицейский сканер. А это — цветной телевизор. Думаю, вы догадались об этом и без меня.
— А компьютер сзади? — спросил Роун, и его глаза загорелись неподдельным интересом.
— С помощью сотовой связи и модема я могу подключиться к компьютеру Бюро прогнозов на Восточном побережье и получать самые последние данные каждые два часа. Затем с помощью специальной программы я провожу анализ данных и наношу результаты на карты. Именно этим мы с Амосом и занимались сегодня утром.
Роун замолчал, продолжая внимательно разглядывать оборудование. Виктория внутренне содрогалась всякий раз, когда он касался ручек и кнопок, но сдерживала себя и не останавливала его, так как доподлинно знала, что некоторые мужчины — прирожденные техники и оборудование в их руках в полной безопасности. Однако молчание вскоре стало тягостным, и она пробормотала:
— Поразительно. — Затем продолжила уже громко: — Мы считаем, что в нашем деле надо пользоваться новейшей техникой. Но есть и такие, кто, наоборот, утверждает, что таким образом мы лишаем нашу профессию всякой романтики. Им достаточно послушать утреннюю сводку погоды и «понюхать» воздух. Но я не гонюсь за романтикой.
— В таком случае зачем вы этим занимаетесь? — спросил молодой человек.
Вопрос, сопровождаемый проницательным взглядом, обезоружил Викторию. В течение многих лет она много раз слышала этот вопрос, но ей так и не удавалось найти точный ответ. И сейчас она чувствовала, что Роуна Каллена не удовлетворят ее объяснения.
— Ну… Прежде всего я прогнозист и испытываю удовлетворение от того, что могу предсказать возникновение и развитие природных явлений, а потом убедиться в правильности своего прогноза.
— Вы вполне могли бы убедиться в его правильности, посмотрев и послушав сводку погоды по телевизору, сидя дома на диване. И если бы вы интересовались только точностью, то удовлетворились бы точным предсказанием метели или… солнечной погоды. В конце концов, какая разница, что где происходит, если повлиять на погоду все равно нельзя. Поэтому я вам не верю. Что-то другое заставляет вас искать торнадо, и только торнадо. Мне кажется, вас возбуждает встреча с опасностью, вы от этого получаете истинное удовольствие, не так ли?
— Нет, — ответила она резко, — вы сильно заблуждаетесь. Торнадо — редкое и необычное явление, и его нельзя сравнивать с солнечной или пасмурной погодой. Крайне трудно предсказать правильно, когда и где возникнет торнадо — это, конечно же, случается, но, поверьте, далеко не всегда. Однако с каждым разом наши прогнозы становятся все точнее. Я же собираюсь изучить это явление как можно лучше, чтобы поточнее прогнозировать рождение и путь движения торнадо.
— И возбуждение от погони за торнадо не играет при этом никакой роли? — спросил он, скептически приподняв бровь.
— Не могу отрицать, что не испытываю никакого волнения, оказавшись в зоне действия стихии. Но моей главной обязанностью является предостережение других о возможных страшных последствиях встречи с торнадо. И чем больше я узнаю об опасности, тем легче ее избежать. Мне приходилось иметь дело примерно с тремя десятками смерчей, но я ни разу не пострадала.
«Не считая случая с первым торнадо», — краснея, вспомнила девушка.
Если бы Виктория знала тогда то, что знает сейчас, она могла бы изменить ход событий. Но она редко обсуждала свое первое, самое неудачное столкновение со стихией, кроме того, она совсем не знала Роуна Каллена и не собиралась доверять ему эти глубоко личные подробности своей жизни. Даже Амос не знал всех деталей той встречи с грозой-убийцей, которая заставила девушку посвятить себя метеорологии.
Роун кивнул, удовлетворенный, казалось, ее объяснением. И только позднее Виктория осознала, что она поступает именно так, как этого хотел Амос, — убеждает Роуна поверить в реальную опасность, угрожающую жизни при встрече с торнадо. Однако она так и не знала, всерьез ли задумывается Роун об опасности и воспринимает ли вообще ее советы.
Роун, в свою очередь, был по-настоящему заинтригован. Оказывается, прекрасные глаза газели отнюдь не принадлежат робкому существу. До сих пор большинство женщин, с которыми он встречался и которые были для него словно цветы для пчелы, собирающей нектар, являлись для Роуна открытой книгой — простодушные, честные, бесхитростные, абсолютно предсказуемые в своих желаниях и потребностях, в том числе и сексуаль