«Академик» был всеми любим – как был любим матросами корабельный пёс без хвоста по кличке «Куцый», описанный в известном одноимённом рассказе Константина Михайловича Станюковича. Жеребёнок напоминал всем героя этого рассказа. Каждый стремился угостить жеребёнка сахаром, сухарём, а то и фруктами.
Но вот наступил роковой рассвет 22 июня 1941 года. Я хорошо помню это утро. Воскресенье. Тихо вокруг. Поют птицы. И преждевременный: «Подъём!» Затем: «Боевая тревога!» «Выходи строиться!» «Равняйсь!» «Смирно!» «Вольно!». Выступает комиссар батареи старший политрук Кривоконь:
– Война с Германией! Фашисты напали внезапно. Бомбили Киев, Минск, Одессу. Наша задача: выехать в район государственной границы, занять рубеж. Ни шагу назад! Враг будет разбит. Победа будет за нами!
Что это: правда? Или очередная «ложная» боевая тревога для очередных военных занятий, практиковавшихся в мирные дни, к чему все уже привыкли? Выдают новые каски, новые противогазы. Лица у командиров строгие, суровые. Видать, правда, что началась война. Все – по местам. Ездовые – на конюшню. Задали лошадям овёс, сено. Поить приказано в пути. Не терять времени. Вперёд, к государственной границе!
В этой неожиданной суматохе затерялся где-то «Академик». В упряжке стоят «Злой» и «Искра», а жеребёнка не видно. «Вперёд, не до, Академика“. Обойдёмся!» – командует сержант. Все по местам. Надо трогаться из орудийного парка (что в городе Лахденпохья) в путь к государственной границе, а полк стоит на месте, так как моя подруга «Искра» оказалась без своего чада – жеребёнка. Довелось бежать на конюшню, разыскивать виновника. Тот спокойно дремал на конюшне, забившись в угол за кормушками. Я на руках доставил его к матери. Вот здесь и пригодилась физическая сила, накопленная от двух пайков.
Кобыла-мать, покормив «Академика», послушно тронулась в путь. За ней вперёд двинулся полк…
До государственной границы было километров двадцать, но для лесистой, скалистой местности – это порядочно. К тому же впереди где-то должен был встретиться источник: требовалась остановка на завтрак и водопой для лошадей.
Этот эпизод подсказал начальству мысль – избавиться от жеребёнка. Орудие было первым в полку, поэтому малейшая его задержка задерживала весь полк. А жеребёнок тормозил движение: в пути «Академик» не раз забирался между лошадей и орудий, мешая артполку двигаться вперёд.
– Почему остановились? – спрашивали подъезжавшие к голове колонны полка командиры.
– «Академик» забрался к матери, чуть было под колёса пушки не попал, – отвечали мы, ездовые.
– Какой «Академик»?! – спрашивали начальники.
– Пристрелить жеребёнка и двигаться согласно расписанию, – следовали команда за командой.
Командир дивизиона Андрейчук, который был назначен вместо Гришина, появлялся и приказывал:
– Пристрелить!
Командир батареи Капустник повторил приказ командиру взвода Мосину, тот – нашему расчёту во главе с Бухарбаевым, а тот – мне.
Но я, как и весь орудийный расчёт (шесть человек плюс три ездовых), был против. Мы хорошо знали, что в таких случаях делали матросы корабля, когда офицеры пытались пристрелить их любимца «Куцего». Матросы любили щенка, кормили его, тешились его артистическими номерами. Поэтому запротестовали против его убийства, не дали его на расправу офицерам.
То же сделали мы, артиллеристы. И «Академик» уподобился «Куцему». Все пытались его спасти. Прятали, прикрывали, как могли, от глаз командиров аж до последней точки, куда следовал полк, всячески защищали жеребёнка. И уберегли «Академика», оставили его в живых и невредимых, доставив своё орудие № 1 к месту назначения и позволив всему артполку вовремя доехать к государственной границе и занять оборонительный рубеж.
Из оперативной сводки штаба 334-го ап № 1 от 22.06.41 г.:
«1. Изменения в положении противника нет.
2. 334 КрАП[16]занял боевой порядок согласно схеме в 17.00. Установлено наблюдение. Продолжается оборудование боевого порядка».
Затем на протяжении недели в оперативных сводках отмечалось, что «со стороны противника активных действий не наблюдалось».
Из оперативной сводки штаба 334-го ап № 10 от 30.06.41 г.:
«…7. Инженерное оборудование боевого порядка:
1/334[17], 1[-я] батарея – вырыты ровики с перекрытием в три ряда, выкопаны землянки и котлованы для лошадей, сделаны завалы. Осталось сделать перекрытие одной конюшни и вырыть вторую».
Заняли мы боевые позиции и ждали наступления финнов, но те долго не наступали. За это время «Академик» привык к новой обстановке, днём и ночью бродил у орудий. Мы приучили его вместе с бойцами посещать днём кухню. Три раза – утром на завтрак, в обед и вечером на ужин – являлся он и ждал своей широкой кастрюли с незажаренными щами и кашей. А ещё приучили его по ночам ходить по постам и собирать у солдат угощения: сахар, сухари, хлеб. Рос «Академик», как говорится, не по дням, а по часам.
Командиром 1-го дивизиона был Гришин, комиссаром – Гордеев. Их сменили: Андрейчук (стал командиром дивизиона) и Кривоконь (стал комиссаром). Вместо Кривоконя эту должность потом занимал младший политрук Раковицкий, а его осенью 1942 года заменил я.
Командир батареи был старший лейтенант Капустник, комиссар – Кривоконь. Командиром первого огневого взвода был Сирченко Сергей Ильич, кадровый офицер – как и комбат и другие офицеры полка. Командиром второго взвода был Мосин.
Командиром орудия был Бухарбаев. Орудийный расчёт: Иван Тоцкий, Глушкин, Приходько, Митяев Женя, Истомин Геннадий, замполит Хорев. Ездовые: Белов, Емцев, Бартышев. Старшиной батареи был Долгов, каптенармус – Барановский.
После Бухарбаева командиром орудия назначили низенького сержанта, ветерана полка, самолюбивого, жестокого, требовавшего выправки, заправки, внешне выпиравшего вперёд грудь и широко расставлявшего руки, вроде из-за сильно развитых мускулов на руках. В его отделении пропал ящик с телефонным аппаратом, поэтому его разжаловали и оставили в орудийном расчёте. Мы не мстили ему за его проделки, перевоспитывали добром. Он удивлялся добру.
В батарее был разведчик Шалай[18], смелый, добрый, приносил в батарею всё, что находил в разведке.
Шалай – парень хоть куда.
Всё для него ерунда.
Хочешь, он тебе достанет брюки.
Хочешь – курицу поймает.
Но винтовку чистить не желает.
Командиром 2-й батареи был Коськин (красавец). Комбатом № 3 – Волков Тихон Тихонович, комбатом № 4 – Акатов.
Командиром полка был Новожилов С.И.[19] Комиссаром – Зверев. Парткомиссия – Чистяков. Физрук полка Богдасаров, санинструктор Колибаба, секретарь бюро ВЛКСМ замполит Киносьян.
Летом 1959 года я возглавлял почвенную экспедицию Московского Государственного Университета имени М.В. Ломоносова, проводившую обследование земель в колхозах и совхозах Днепропетровской области. В один из дней у входа в контору колхоза имени Жданова (Верхнеднепровский район) я встретил молодого человека, лет тридцати, сильно похожего на моего бывшего командира взвода лейтенанта Сирченко.
– Вы не Сирченко? – спросил я его.
– Да, Сирченко. А что? – ответил он.
– Да командиром моим на войне, под Ленинградом, был Сирченко, – сказал я.
– А как его имя? – спросил тот.
– Не помню. В армии обращение «товарищ лейтенант» и т. п., не по фамилии. А впрочем… Сергей, – ответил я.
Молодой человек побледнел, растерялся и тихо сказал:
– Да, то – мой родной брат… Погиб в 1944-м под Выборгом. Похоронен в братской могиле. Я был там после войны. Видел могилу, читал его фамилию, имя и отчество среди других павших воинов. Кто вы? Прошу вас, поедем к моему отцу, в деревню, что рядом, за пригорком. Отец ежедневно вспоминает о Сергее и плачет. Поехали к нему.
Не раздумывая, я дал согласие, и мы поехали на нашем экспедиционном грузовике. Молодым человеком оказался Григорий Ильич Сирченко. Он окончил Кировоградскую Совпартшколу и был прислан на работу заместителем председателя колхоза. Отец его, Илья, с матерью проживал в большом селе – Лиховка, где родился и вырос Сергей, мой будущий командир. Вошли мы в хату, и мне в глаза бросился большой портрет Сергея, лейтенанта, в парадной артиллерийской форме, в фуражке. Точно: мой командир Сирченко. Я поклонился, помолчал с минуту, вынул своё фото и заложил за стекло так, что внизу портрета была моя фотокарточка. На фото я написал: «От бойца подразделения, которым командовал лейтенант Сирченко С.И.».
…Идут годы, проходит жизнь. А годы и дни войны суровой перед глазами. Закрою их и вижу лейтенанта Сирченко, его младшего брата Григория, о котором лейтенант часто вспоминал, называя его с украинским акцентом «Грыша». Последний раз видел я С.И. Сирченко в чине капитана (он был переведён в 30-й ГАП – тридцатый гаубичный артполк) на Синявинских болотах в феврале 1943 года, при прорыве блокады Ленинграда. Обменялись приветствиями, поговорили, от него я узнал, что он – командир разведки артполка. А это – должность весьма опасная для жизни, так как разведчики всегда впереди, в тылу врага.
С тех пор между мною и семьёй Гриши Сирченко установилась тесная связь: пишем друг другу письма, меня приглашают в гости к ним. Мне кажется, что я в их глазах близкий им, родной человек, так как я видел их сына, брата, служил под его командованием, дружил с ним. Да, Сергей относился ко мне хорошо, с любовью, по-братски. Роста мы с ним оба высокие (около 186 см), сильные физически и духовно. Для меня он был примером выдержки против мороза. Ходил в фуражке зимой, когда мёрзли уши, слегка дотрагивался до них рукой. Ходил с выправкой, стройным. Был смелым, глаза голубые, ресницы чёрные, частые («густые»), как у шахтёров, только что выбравшихся из лавы. Вот таким я увидел впервые и Гришу: по цвету глаз, чёрным ресницам и большому росту он сильно напоминал мне моего командира лейтенанта Сирченко.