И больше никогда не решились взять с полки снова: это была очень трудная книга… Написал её целых два века назад какой-то монах во Франции – с одной-единственной, зато более чем благородной целью: он хотел объяснить, что означает старый-престарый японский иероглиф из старой-престарой японской рукописи, свёрнутой в свиток.
Впоследствии, правда, многие считали, что французскому монаху так и не удалось объяснить значение непонятного японского иероглифа – даже несмотря на то, что автором было употреблено несметное количество замечательно понятных французских букв…
Бал на свалке
На городской свалке был бал.
Конечно, это звучит странновато: на городской свалке был бал.
Но на городской свалке был бал.
Правда, многие потом говорили, что это только Ветер, вечный возмутитель спокойствия Ветер всю ночь кружил мусор над городом и на целую неделю задал работы дворникам. Но мало ли что говорили… а на городской свалке был бал!
Поначалу все представили друг друга друг другу – очень церемонно:
– Моя жена, в прошлом Дудочка, – отрекомендовал супругу Проржавевший Подсвечник.
– Мой муж, в прошлом Пиджак, – кивнула в сторону Рукава-от-Пиджака Прохудившаяся Бархатная Шляпка.
– Моя племянница – в прошлом Штопальная Игла, – произнёс Сломанный Консервный Нож.
И все знакомились бесконечно долго, потому как… чего только не выбрасывают на городскую свалку!
Были тут и Обгоревшая-Страница-из-Прекрасной-Книги на никому не известном языке, и Перекорёженная Коробка из-под давно изношенной обуви, и сильно облысевший Плюшевый Коврик – старый как мир, и Матерчатый Цветок, полинявший от времени, – в прошлом такие нужные, такие просто необходимые вещи, но – в прошлом. В прошлом, в прошлом…
А потом все танцевали под звук одной-единственной струны на Почти-Разбитой-Гитаре. Струна страшно дребезжала, но танцующие слышали в дребезжании этом музыку – невыразимо прекрасную музыку.
– Какая невыразимо прекрасная музыка! – именно так и сказала В-Прошлом-Дудочка, а уж она-то знала толк в музыке, хоть сама давно отсырела и была забита песком.
– Вы правы! – откликнулась кружившая под руку со Сломанным Консервным Ножом Прохудившаяся Бархатная Шляпка. – Такая музыка может родиться только в разбитом сердце…
– …и только на свалке, – горько подхватил качавшийся в паре с Перекорёженной Коробкой из-под давно изношенной обуви Матерчатый Цветок.
– Не будем говорить о грустном! – воскликнула на никому не известном языке Обгоревшая-Страница-из-Прекрасной-Книги, но все поняли, что она сказала, и долго танцевали молча, поскольку говорить о весёлом в их положении не приходилось тоже.
– Предлагаю выбрать Королеву Бала! – нашёлся наконец Сломанный Консервный Нож, – и кавалеры благодарно посмотрели на него, а дамы потупились и смутились.
– Вы немножко опоздали с Вашим предложением, – вздохнула Прохудившаяся Бархатная Шляпка, – лет эдак на. много. – И она улыбнулась. – Прежде любая из нас была достойна этого высокого звания, я не сомневаюсь. А теперь – из кого же выбирать? Кто согласится быть Королевой Бала?
– Да хоть Вы, – ответил Сломанный Консервный Нож и почтительно поклонился Прохудившейся Бархатной Шляпке.
– Я?! – рассмеялась она. – Ну, нет… Лет пятьдесят назад, когда я была отчётливо фиолетовой и носила на боку тонкую белую ленту, заколотую алмазной булавкой, может быть, и имело смысл претендовать на звание Королевы. Но сегодня – увольте… иначе мне станет слишком грустно на весёлом нашем балу. Лучше предложить эту роль Дудочке, которая…
– …на которой нельзя играть! – подхватила со смехом Дудочка. – И все отверстия которой забиты песком! Да Бог с Вами, я никогда не соглашусь быть Королевой. Вот попросить разве Штопальную Иглу…
Штопальная Игла вздрогнула и сказала:
– Ни за что на свете! Какая уж из меня Королева – ни блеска, ни тонкости! Обратитесь лучше к Коробке-из-под-Обуви.
– Нет-нет-нет, – запротестовала та. – Я давно ни на что не гожусь: это раньше я была очень, очень даже аккуратной – тогда за одну мою аккуратность меня следовало бы выбрать Королевой. Теперь же я просто картон… и вам едва ли нужна такая картонная королева. Попросим Страницу-из-Прекрасной-Книги – может быть, хоть книги не стареют?
– Не надо об этом… Книги стареют так же, как и всё вокруг, – ответила Обгоревшая-Страница-из-Прекрасной-Книги на никому не известном языке, но все поняли, что она сказала.
И тогда кавалеры засмущались: им нечего было возразить дамам. Кавалеры подняли взоры кверху…
– Смотрите, – воскликнул Рукав-от-Пиджака. – Вот кто будет у нас Королевой! – Он показал на сияющую над городской свалкой Большую Светлую Звезду.
Начать переговоры с Большой Светлой Звездой поручили самому почётному гостю – Облысевшему Плюшевому Коврику, старому как мир.
– Высокородная Госпожа, – старомодно начал Облысевший Плюшевый Коврик. – Не соблаговолите ли Вы стать у нас Королевой Бала? Всё наше общество – как его прекрасная, так и ужасная половина – пришло к единодушному мнению, что, кроме Вас, некого просить об этом.
Большая Светлая Звезда вздрогнула и с испугом посмотрела вниз: внизу была свалка. «Я?! Королевой на вашем балу?» – хотела возмутиться она, но почему-то произнесла:
– Благодарю за честь. Мне в высшей степени лестно принять ваше предложение. – И начала падать.
– Куда ты! – в панике закричали ей вслед Огромные, Большие, Средние, Малые и Совсем Крохотные Звёзды. – Остановись, не приближайся к этим отбросам, ты погаснешь!
«Куда я… – думала Большая Светлая Звезда, – что я делаю?! Я ведь рождена жить на небесах…»
Но, не понимая себя, она спускалась всё ниже и ниже, неизвестно зачем блистая всё ярче и ярче на пути к этим несчастным, устроившим, может быть, последний в их жизни бал.
«Глупо… глупо!» – мелькнуло в золотом её сознании.
Однако, падая уже безвозвратно, почти у самой земли вспыхнула она так ярко, как никогда, – и в чудесном этом свете обитатели городской свалки на миг показались друг другу невозможно прекрасными в маленьком прощальном танце пред светлыми очами Её Величества Королевы Бала.
Жираф, у которого был миллион
Я и сам удивляюсь, как мне такое могло прийти в голову – Жираф, у которого был миллион. Но вот поди ж ты… пришло! И я тогда сразу подумал: откуда бы это у Жирафа взяться миллиону, но ничего положительного на сей счет не придумал и решил больше не гадать, а оставить всё как есть. В конце концов, существуют же какие-нибудь – неизвестные мне! – способы обзавестись миллионом, даже и среди жирафов…
Итак, у Жирафа был миллион. И, стало быть, Жираф мог позволить себе любую прихоть. Он так и говорил: «Я могу позволить себе любую прихоть!» – но не позволял. Во-первых, потому что миллион, если уж он у тебя есть, надо беречь, а во-вторых, потому что прихотей никаких у Жирафа не было. И даже изобрести какую-нибудь прихоть никак не получалось… – это, кстати, совсем не так просто, когда у тебя есть миллион! Когда миллиона нет – прихотей хоть отбавляй, но стоит только появиться миллиону, как прихоти исчезают одна за другой. Попробуйте как-нибудь обзавестись миллионом – сами убедитесь!
Сначала Жирафа не очень беспокоило, что прихоти как не было, так и нет, но через некоторое время почему-то вдруг начало беспокоить. Беспокойство проявлялось в нём следующим образом: он слонялся по всей округе, точно был не жираф, а слон. И всё бормотал себе под нос:
– Что же это у меня никакой прихоти-то нет, а? Куда ж оно годится – без прихоти-то? Как же я дальше жить-то буду?
И в конце концов все принялись жалеть Жирафа и думать вместе с ним, какую бы такую прихоть изобрести…
– Есть, например, такая очень хорошая прихоть – самолёт, – робко сказали ему из одних кустов.
– Самолёт? – фыркнул Жираф. – Я и без того – как на самолёте. Меня от этой высоты даже подташнивает иногда.
– Тогда путешествия! Тоже хорошая прихоть, – сказали из других кустов.
– Вы, чем глупые советы давать, – устало ответил Жираф, – забрались бы вот лучше ко мне наверх да посмотрели бы отсюда вокруг. Зачем мне путешествия, когда я, не сходя с места, весь мир вижу?
– Извините, пожалуйста, – сказали из вторых кустов и замолчали.
Потом в стороне послышалось шевеление – и из третьих кустов выползла Улитка.
Жираф склонил шею, чтобы получше её рассмотреть, и вдруг оживился:
– А что это у Вас там, на спине?
– Мой дом, – объяснила Улитка. – Я всегда ношу его на спине: так удобнее.
Жираф погрузился в размышления, забыв даже выпрямить шею.
– Неплохо Вы это придумали! – оценил он наконец. – Пожалуй, я куплю у Вас этот дом и тоже буду носить на спине: так оно и правда удобнее.
– Но мой дом не продаётся, – пролепетала Улитка. – Он не только не продаётся – он даже и… и не отделяется от меня.
– За миллион всё продаётся и всё отделяется от всего! – убеждённо произнёс Жираф и скомандовал: – Освободите-ка помещение, гражданка!
Улитка часто-часто заморгала и на всякий случай спросила:
– Может быть, Вы с ума сейчас сошли?
– Едва ли, – после непродолжительных раздумий отозвался Жираф с высоты. – Просто у меня появилась прихоть. И я её себе позволяю – понятно?
– Не очень, – озадачилась Улитка. – Начнём с того, что позволения в данном случае надо спрашивать не у Вас, а у меня. То есть это не Вы должны позволить себе занять мой дом – это я должна позволить Вам занять его.
– Как же! – ухмыльнулся Жираф. – Я даю Вам миллион – и я же ещё должен испрашивать у Вас позволения?
– Но я не беру Вашего миллиона! – возмутилась Улитка. – И потом… как Вы собираетесь жить в моём доме – такой большой? Вы же явно не поместитесь в нём весь!
– А вот это Вас уже не касается! – совсем рассвирепел Жираф. – Прихоти не обсуждаются – на то они и прихоти.
Улитка помолчала сколько смогла, но долго не смогла – и потому почти сразу же взорвалась: