– Не отодвигайся, – сказал он с нажимом. – Прошу тебя, сиди на свету. Очень скоро я объясню тебе это требование, но прежде дай мне совет, что делать в нынешней тяжелой и безнадежной ситуации. Помнишь, ты обещал?
Я наконец смог немного собраться с мыслями. Очевидно, по крайней мере в присутствии Альфреда, к его словам и затее нужно относиться со все серьезностью; и было бы жестоко не сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, хотя бы советом.
– Известно, – сказал я, – что дуэль произошла через два дня после заключения соглашения в Неаполе и состоялась она за пределами Неаполитанского королевства. Из этого ты сделал вывод, что искать нужно в городках Папской области.
– Конечно, поиски, если их можно так назвать, велись там и только там. Если верить полиции, агенты расспрашивали людей о возможном месте дуэли (и обещали щедрую награду от моего имени тому, кто его обнаружит) везде, где только можно по дороге из Неаполя в Рим. А еще они распространили – по крайней мере, по их словам – описания дуэлистов и секундантов; оставили агента на почтовой станции и еще одного в городке, которые упоминались в качестве мест встречи в документе. И в довершение всего через переписку с иностранными властями полицейские попытались установить, где могут скрываться граф Сен-Лу и мсье Делвиль. Все эти действия – если предположить, что их действительно совершили, – не принесли ни малейшего результата.
– Мне кажется, – ответил я после некоторого размышления, – что расспрашивать о дуэли по дороге из Неаполя в Рим – бесполезно. А что касается останков твоего родственника, думаю, они найдутся неподалеку от места, где он был застрелен; участники дуэли не стали бы рисковать, путешествуя с трупом, когда пытались скрыться. Таким образом, нужно сосредоточиться на поиске места. Давай подумаем. Стрелявшиеся путешествовали раздельно каждый со своим секундантом, меняли кареты, а дороги, несомненно, выбирали самые окольные; они остановились на почтовой станции и в городке для отвлечения внимания; а потом долго шли пешком без проводника по незнакомой местности. Можешь быть уверен, на такие предосторожности (а мы знаем, что они были настроены в этом отношении чрезвычайно серьезно) ушло бы больше времени, чем непосредственно на дорогу, даже если провести в пути весь день от рассвета до заката. Я убежден, таким образом, что дуэль произошла где-то неподалеку от границы Неаполитанского королевства. И будь я полицейским, пытающимся обнаружить, где именно, я бы искал только в приграничных городках и деревнях. Начал бы с запада и двигался на восток, пока не добрался бы до самых отдаленных горных деревушек. Я думаю так. Что скажешь?
Лицо Альфреда резко порозовело.
– Я думаю, наконец появилась надежда! – воскликнул он. – Нельзя терять ни дня. Полиции я больше не верю и выезжаю завтра же. А ты тем временем…
Он запнулся и тяжело вздохнул, кровь снова отлила от щек; его взгляд опять утратил ясность и замер; лицо застыло, будто посмертная маска.
– Но прежде, чем мы сможем обсудить планы на завтра, я должен открыть тебе свою тайну, – сказал он еле слышно. – Если я продолжу скрывать от тебя хоть что-либо, то недостоин твоей доброты и помощи, которую ты окажешь мне, я уверен, когда все узнаешь.
Я умолял Альфреда отложить этот разговор и сначала успокоиться, убеждал, что он пока не в лучшем состоянии, но тот даже не заметил, что я к нему обращаюсь. Медленно, будто борясь с самим собой, он отвел взгляд от моего лица. Затем склонился над столом, подперев подбородок рукой. Перед ним лежали письма, которые он связывал бечевкой, когда я вошел. Начав рассказ, он смотрел на них, не отводя взгляда.
Глава 4
– Если не ошибаюсь, мы с тобой родились в одном графстве, – проговорил Альфред. – И возможно, ты слышал о занятном старом пророчестве о нашей семье, которое до сих пор передается из уст в уста жителями аббатства Уинкот.
– Да, слыхал, что пророчество существует, – ответил я, – но как именно оно звучит, не знаю. Какое-то предсказание, как и когда прервется ваш род, или что-то подобное.
– Никто не знает, когда оно появилось, – продолжал Монктон. – В семейных записях нет ничего о том, кто первый произнес пророчество. Старые слуги и те, кто живут в аббатстве, помнят, что слышали его от отцов и дедов. Монахи, которые жили в аббатстве до того, как оно перешло в собственность нашей семьи во времена Генриха VIII, о пророчестве уже знали – текст, который издавна передается от Монктона к Монктону, был обнаружен на чистом листе в одной из их книг. Это стихи, если можно так выразиться:
Если в склепе под плитой
Гроб для Монктона пустой,
А мертвец лежит в пыли
От своей земли вдали —
От роду ее хозяин
Непогребен и неприкаян.
Это будет верный знак —
Ждет их всех забвенья мрак.
Угасая всё скорей,
Прочь из памяти людей
Уинкота последний лорд
Вместе с родом будет стерт.
– Звучит вполне туманно, как и положено древнему пророчеству, – сказал я, видя, что Альфред ожидает от меня какой-то реакции.
– Туманно не туманно, но сейчас оно сбывается, – ответил он. – Это я – Уинкота последний лорд, а тело Стивена Монктона так и не нашло своего пристанища в фамильном склепе. Подожди возражать, я не закончил. Задолго до того, как Монктоны приобрели аббатство, они жили в старом поместье рядом (сейчас от него и руин не осталось), но семейная усыпальница была уже была в катакомбах под собором. Не знаю, было ли известно пророчество уже тогда, но каждый до единого член семейства (включая Монктонов, которые всю жизнь провели в шотландских владениях) был похоронен в склепе в Уинкоте, чего бы это ни стоило. Во времена войн предки шли на любой риск, чтобы отыскать и привезти в Уинкот тела Монктонов, погибших на чужбине. Даже если приходилось платить огромный выкуп или устраивать кровавую бойню, чтобы завладеть ими. Назови это суеверием, однако оно живет и соблюдается издревле и по сей день. Столетие за столетием оно выполняется неукоснительно – до сегодняшнего дня. Пустующее место в усыпальнице ждет Стивена Монктона, голос, вопиющий о погребении, – это его дух. Я настолько ясно знаю, что его тело оставили непогребенным там, где он погиб, будто видел это собственными глазами.
Прежде чем я смог возразить, Альфред медленно поднялся со своего места и указал рукой в пространство, куда раньше напряженно вглядывался.
– Да, я знаю, что ты хочешь сказать! – воскликнул он. – Только сумасшедший поверит в неуклюжие вирши, сложенные в незапамятные времена, чтобы пугать доверчивых. Но вот что я тебе скажу, – тут он внезапно перешел на шепот, – я верю пророчеству, потому что прямо передо мной стоит призрак Стивена Монктона, который требует покоя и являет собой все подтверждение, что мне нужно.
Не знаю уж, что было причиной – ужас и благоговение, которые так отчетливо исходили от Альфреда, или то, что я никогда до конца не верил в слухи о его безумии, а тут оно внезапно проявилось так ярко, – однако я почувствовал, как кровь стынет в жилах. Я сидел, не в силах произнести ни слова, и ничто на свете не заставило бы меня в тот момент повернуться и посмотреть, куда указывал Альфред.
– Я вижу так же ясно, как тебя, – продолжал он все так же шепотом, – человека с непокрытой головой и темным лицом. В одной руке его пистолет, а другой он прижимает ко рту окровавленный платок. Лицо его сведено смертной судорогой, однако я узнаю в нем человека, который дважды пугал меня, подхватив на руки, когда я был еще ребенком. Я спрашивал няню, что за незнакомец решил схватить меня, и они отвечали, что это был мой дядя Стивен Монктон. И вот сейчас он стоит передо мной со смертной тоской в черных глазах. С того самого момента, как его застрелили – во сне и наяву, днем и ночью, дома и в путешествии, куда бы я ни отправился, где бы ни был – он всегда со мной.
На последних словах его шепот стал почти совсем неслышным. Судя по направлению взгляда, он говорил с призраком. Явись тот призрак и мне, я бы испытал меньший ужас по сравнению с тем, что чувствовал, глядя на Альфреда, бессвязно бормочущего что-то в пустоту. Увиденное и услышанное поразило меня до глубины души, я вообще не думал, что что-то может произвести на меня такое впечатление. Меня охватил ужас перед Альфредом, и я невольно отступил на шаг.
Он мгновенно это заметил.
– Не уходи, умоляю тебя! Не уходи! Я напугал тебя? Ты мне не веришь? Свет кажется тебе слишком ярким? Я попросил тебя зажечь все свечи, потому что мне невыносимо видеть исходящее от призрака сияние, которым он окутывается после заката. А в темной комнате и подавно – вид того, как ты сидишь в его потустороннем свете, сводил меня с ума. Не уходи, не оставляй меня!
В его голосе звучало такое глубокое одиночество, а лицо выражало такое страдание, что острая жалость к другу привела меня в чувство. Я сел на место и сказал, что пробуду с ним столько, сколько он захочет.
– Спасибо! Моя благодарность не знает границ. Ты – само терпение и доброта, – сказал Альфред, сев обратно на место за столом. Спокойствие и вежливость вернулись к нему. – Теперь, когда я наконец признался в том ужасе, что преследует меня, где бы я ни очутился, рассказать оставшееся будет намного проще. Как я уже говорил, дядя Стивен, – на этих словах он резко дернул головой, но потом вновь уставился на стол, – так вот, дядя Стивен приезжал в Уинкот дважды, когда я был маленьким, и оба раза напугал меня до полусмерти. На самом деле он всего лишь поднял меня на руки и сказал пару слов – как мне потом рассказывали, по его меркам, весьма добродушно – и все равно, я был в ужасе. Может быть, виной тому был его гигантский рост, смуглый цвет лица, густая копна черных как смоль волос и такие же черные усы – его боялись все дети. А может, один только его вид произвел на меня какое-то влияние или впечатление, которое ребенком я не мог осознать, да и сейчас не могу объяснить. В любом случае еще долго после своего отъезда дядя Стивен являлся мне во сне, а наяву часто казалось, будто он притаился где-то в темноте коридора и готовится схватить меня своими огромными ручищами. Слуги и воспитатели узнали об этом и принялись пугать меня дядей Стивеном, когда я шалил или не слушался. Я рос, но страх и отвращение, которое я испытывал к человеку, которого давным-давно не видел, не исчезали. Я всегда начинал прислушиваться к разговорам родителей, если те упоминали дядино имя, – прислушиваться с безотчетным предчувствием, что что-то ужасное случилось с ним или должно случиться со мной. Это ощущение начало постепенно оставлять меня, только когда я остался в аббатстве один; а потом оно начало смешиваться с уже разгоревшемся во мне желанием узнать тайну пророчества о конце нашего семейства. Ты не теряешь нить моего рассказа?