их "захватчиками чужого". В. Кожинов домогательства "украинцев" решительно отвергает, но в столь несуразной форме, что сами домогательства эти воспринимаются как... вполне справедливые. И вот почему.
Полемизируя с идеологами украинства, автор "Истории Руси..." сжато излагает их доводы: "М.С. Грушевский, как и ряд других украинских историков, стремился доказать, что Киевская Русь была созданием украинского народа, а государственность и культура Владимирской Руси (и ее преемницы Руси Московской) являли собой будто бы совершенно иную, новую реальность, созданную другим, "собственно русским" или, если воспользоваться словом, введенным в середине 19 века украино-русским историком Н.И. Костомаровым (1817-1885), "великорусским народом" [22]. "Поэтому история Киевской Руси - это, мол, первый этап истории украинского народа, а русский народ не имеет прямого и непосредственного отношения к Киевской Руси" [23].
В рассуждениях украинских историков В. Кожинов справедливо усматривает вопиющее противоречие: "Встав на точку зрения М.С. Грушевского и его сторонников, согласно которой украинский народ сложился еще до 13 века, неизбежно придется прийти к выводу, что народ этот позднее, так сказать, потерял свое лицо, ибо на территории Украины в очень малой степени сохранилось наследие Киевской Руси, начиная с тех же былин (их трудно распознаваемые "следы" находят в так называемых "героических колядках"); даже множество памятников зодчества, включая собор Святой Софии в Киеве, было кардинально перестроено в совершенно ином стиле (чего не произошло, например, с новгородской созданной примерно в одно время с киевской - Софией).
Иначе говоря, перед историком Украины с необходимостью встает жесткая дилемма: либо он должен исходить из понятия о едином русском народе 9-12 веков, - создавшем, в частности, культуру южной, Киевской Руси... либо же историк будет вынужден - под давлением массы фактов - признать, что культура Киевской Руси вообще не имеет прямого, непосредственного отношения к украинскому народу, ибо эта культура действительно сохранялась и развивалась после 13 века в северной, а не южной Руси" [24]. "Это была, как обычно определяют, общерусская культура, которая только с 13-14 века начинает постепенно разветвляться на украинскую, белорусскую и, по определению, предложенному Н.И. Костомаровым, "великорусскую".
Неоднократные ссылки на Костомарова не случайны. В. Кожинову импонирует, что этот украинский историк "безоговорочно утверждал, что из древнего "русского народа" выросли три ветви русского народа: то были южнорусская, белорусская и великорусская " [25]. Для пущей убедительности В. Кожинов дополнительно ссылается еще на одного украинского историка и археолога, но уже 20 века, П.П. Толочко, утверждавшего языковое, а значит и этническое единство древнерусского государства в 12-13вв., и в доказательство приводившего следующий бесспорный факт: "Известно, что в это время происходили освоение и заселение суздальско-залесского края. Особенно мощным колонизационный поток был из Южной Руси (Киевщины, Черниговщины, Переяславщины и других земель)... Выходцы из Южной Руси, если они в 12-13вв. являлись уже украинцами, должны были бы принести на северо-восток не только гидронимическую и топонимическую номенклатуру (Лыбедь, Почайна, Ирпень, Трубеж, Переяславль, Галич, Звенигород, Перемышль и др.), но и украинский язык. Между тем ничего подобного здесь не наблюдается" [26].
Заручившись поддержкой украинских историков, В.Кожинов предлагает собственную концепцию генезиса "украинского народа". Но, прежде чем рассмотреть ее, мы вынуждены сделать два существенных отступления.
* * *
Первое: О терминах. Сознательно или нет, но в своей дискуссии с самостийническими историками В.Кожинов использует ту самую терминологию, которую они разработали специально для обоснования "украинского" характера Киевской Руси, а в последующем и Малой России. Раз за разом ссылаясь на Костомарова, введшего в отношении собственно русского народа термины "великоросс", "великорусская народность", В.Кожинов даже не считает нужным указать: считает ли он сам исторически обоснованной и правомочной совершенную подмену? А зря. Название народа - не пустяк и, подменяя Русских "великороссами", Костомаров, как и другие основоположники украинства, делали не что иное, как заявку на переход древней Руси в наследство "украинцев", упирая на то, что "великороссы" сформировались гораздо позже 9-12 вв.
Впрочем, в этой терминологической неразборчивости В.Кожинов отнюдь не одинок; она типична для большинства Русских авторов, затрагивающих украинскую тему. Так, М. Назаров в своей "Историософии Смутного времени" признает серьезность "проблемы терминологии" и даже специально на ней останавливается, отмечая изменения, внесенные в 20 в., в частности, речь идет о замене названия "Малороссия" словом Украина и сужении значения слов "русский" и "российский": "Сегодня определение "русский" идентично почти вышедшему из употребления понятию "великоросс". Но еще на рубеже 19-20 в. "русский" означало великороссов, малороссов и белоруссов вместе взятых. В этом смысле его употребляли как представители русской интеллигенции (например, П.Струве), так и украинской (П.А.Кулиш). Это было естественно и для простого народа" [27].
Констатируя сегодняшнюю устарелость этого великорусско-малорусско-белорусского набора, М.Назаров, тем не менее, следует проторенной дорогой, строя свои рассуждения на уже шаблонной для 20 в. триаде: украинцы, русские, белоруссы, не понимая, (точно так же, как В.Кожинов), что заведомо сдает "украинцам" и древнюю Русь, и Малую Россию, - ибо опирается в полемике с "украинским сепаратизмом" на изобретенную этим же сепаратизмом путаницу определений.
Это непонимание - лишнее подтверждение того удручающего факта, что "в данном терминологическом букете сами русские не всегда разбираются" [28]. Разобраться же мешает только одно: отсутствие исторического подхода к очень важной проблеме. А ведь всего-то и требуется: строго придерживаться исторических фактов, не подменяя их искусственными построениями исследователей позднейших времен, произвольно накладывавших изобретенную ими терминологию на эпохи и исторических деятелей, понятия о таковой не имевших.
Именно из этого разряда позднейших придумок и пресловутые "три ветви" Русского Народа: "малороссы", "великороссы", "белоруссы", - "народности", не оставившие в исторических источниках никаких следов своей деятельности. Причина весьма банальна: таких этносов никогда не существовало. Названия, от которых были произведены наименования каждой "ветви" - Малая, Великая, Белая Русь - никогда не несли в себе этнического, национального содержания, служа лишь для обозначения территорий, населенных Русским Народом, оказавшимся после татарского нашествия в разных государствах.
"До татарского нашествия ни Великой, ни Малой, ни Белой России не существовало. Ни письменные источники, ни народная память не сохранили о них упоминания. Выражения "Малая" и "Великая" Русь начинают появляться лишь в 14в., но ни этнографического, ни национального значения не имеют. Зарождаются они не на русской территории, а за ее пределами и долгое время неизвестны были народу. Возникли в Константинополе, откуда управлялась русская церковь, подчиненная константинопольскому патриарху. Пока татары не разрушили киевского государства, вся его территория значилась в Константинополе под словом "Русь" или "Россиа". Назначавшиеся оттуда митрополиты именовались митрополитами "всея Руси" и резиденцией имели Киев, столицу Русского государства". Положение изменилось, когда Русские земли стали захватываться литовцами и поляками. Раньше всех была завоевана Галиция и - в целях отличия ее от остальной Руси, получившей название "Великой", - эту в Константинополе стали именовать "Малой Русью" или "Малой Россией". Затем наступил черед остальных территорий южной Руси стать "малорусскими". "Сам Киев, пока его не захватили литовцы, относился к "великой" Руси, но с 1362 года, будучи взят Ольгердом, великим князем литовским, становится "Малой Русью" [29].
Из византийских документов новые понятия, обозначавшие несколько "Россий", проникли в Русские, польские, литовские. Но знаменательно, что ни первые, ни вторые не знают национальных различий между их населением: везде оно Русское и только так себя самоопределяет. Когда после присоединения Малороссии и Белоруссии царь Алексей Михайлович стал именоваться "всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцем" - это как раз и выражало идею объединения всего Русского Народа, проживавшего в землях, некогда принадлежавших древней Руси и получивших после ее распада разные наименования.
Понятие о "трех Россиях" было в ходу долго, вплоть до 1917 года. Но только в 19 в. их стали "населять" тремя разными народностями, причем исключительно в среде образованных людей. Народ же понятия об этом не имел. Утверждение М.Назарова, что употребление этих терминов "естественно и для простого народа" ни на чем не основано. Простые люди, как и во времена Киевской Руси, для своей национальной идентификации использовали один - единственный этноним: Русские. Причем характерно это было для всех Русских, где бы они ни проживали: в Малой, Белой или Великой России.
Другое дело "интеллигенция", в среде которой процветали мертвые книжные схемы и абсурдные исторические теории, подпитываемые революционным прожектерством. "Малороссы" и "великороссы" вышли именно из этой маргинальной среды. Н.И.Ульянов, проследивший в своей статье генезис "великорусской народности", совершенно справедливо отмечает: "великорусы" - порождение умонастроений 19-20 вв.". Указывает он и силы, заинтересованные в распространении этой искусственной, антиисторической терминологии: украинский сепаратизм и либерально-революционное движение: "Обе эти силы дружно начали насаждать в печати 19 века термин "великорус". В учебниках географии появился "тип великоруса" - бородатого, в лаптях, в самодельном армяке и тулупе, а женщины в пестрядинных сарафанах, кокошниках, повойниках". На тех же простонародных типах строилась этнография "малороссов" и "белоруссов". Внимание акцентировалось прежде всего на различиях в быте, обычаях, областных диалектах. И этими областными различиями доказывалось наличие... нескольких народностей, пресловутых "трех ветвей"! Привлекало не то, что объединяло, а то, что разъединяло.