— Ты прав, сынок. Я и сам часто спрашиваю себя: почему?
Юнаков много, а мы остаемся в рабстве. Чего нам не хватает? Царя у нас нет своего или войска недостает?
— Царь у нас был, но что от него толку? Оставил Тырново — и сбежал… И войско — врассыпную…
— А по-моему, — вмешался самый старший сын, Ради, — если бы у нас нашелся такой царь, который бы собрал под знамя всех балканских юнаков и повел их на Стамбул, тогда бы все узнали, на что способны болгары!
— Царь с сотней юнаков дела не сделает, Ради, — возразил Георгий. — Пока они доберутся до Адрианополя, турок их переловит, что твоих цыплят. Тут много народу нужно — большое войско и толковые командиры!
— Вроде Суворова! — добавил отец и вздохнул: — Эха-ха! Нам и во сне не видать таких командиров и капитанов! Будь они у нас, турки узнали бы, на что мы способны…
— А откуда же их взять, папа?
— Известно откуда…
Заинтригованные мальчишки глядели на него с нескрываемым любопытством.
— Дед Иван пришлет нам их, — продолжал Стойко, — запомни мои слова!.. Это дело давно уже готовится, только еще не пришло время. Был тут проездом один капитан, так вот он сказал, что опять должна быть война между московцами и турками… Только вы об этом не болтайте, а то беды не оберемся.
Мальчишки оживились.
— Как только придет сюда московец, нашему рабству конец! — продолжал Стойко. — Тогда уже не будут торговать нами в Анатолии[3] как скотиной… Вы слыхали про йесирбазар? Не слыхали! А вот я собственными глазами видел его в Стамбуле. Он и поныне там есть. На йесирбазаре людьми торгуют так же, как, к примеру, волами или лошадьми. Заглядывают в рот, смотрят зубы… Не приведи господь попасть на тот йесирбазар!
Стойко тяжело вздохнул, выбил пепел из трубки и спрятал ее в сафьяновый кисет.
— Ну, а теперь спать, да смотрите насчет войны не проговоритесь где-нибудь, а то не сносить нам головы. Про что сказано в старых преданиях — все сбудется!
— А про что сказано в старых преданиях, папа? — спросил Георгий. — Что мы освободимся, да?
Стойко перевел взгляд на сына.
— Когда царь болгар, Иван Шишман, спасаясь от турок и от пожаров, бежал из Тырнова, он схватил горящую головешку, воткнул ее в землю на Царевом холме, недалеко от своих палат, и сказал: «Болгария тогда освободится, когда прорастет эта головешка!..» Вконец отчаялся царь, потерял всякую веру в то, что мы когда-нибудь избавимся от турок. А вот нынче свершилось чудо… Очевидцы рассказывают, что на том самом месте, где была воткнута головешка, вытянулись молодые побеги.
Дети слушали как зачарованные.
На улице внезапно поднялся сильный ветер. Он ворвался в заклеенное бумагой оконце, с грохотом распахнул дверь, даже черепицы на крыше зашевелились.
— О! — вздрогнул отец и обернулся к оконцу. — Южняк подул!.. Видали? Вот и зиме конец. Завтра или послезавтра надо будет раскрыть виноград.
Поднявшись на ноги, мальчишки вслушивались в завывание ветра. Руса кинулась к окошку:
— Папа, папа, ветер прорвал бумагу!
В окошке снова запел прилетевший невесть откуда ветер. Он бушевал и бесновался на улицах и во дворах, стучался в двери и окна, сотрясал крыши и пригибал деревья.
Стойко стряхнул со штанов табак и пепел, запер на засов входную дверь и пошел спать. Дети последовали за ним. Спали все вместе на нарах. Руса прильнула к матери, а мальчишки улеглись по другую строну, возле отца, у самого окна, и укрылись ковром.
Скоро во всем доме наступила тишина. А шальной ветер по-прежнему носился по селу из конца в конец. Деревянный домишко скрипел и трещал, словно утлое суденышко в бушующем море.
Георгий долго не мог уснуть: его не покидала мысль о старом предании и о молодых побегах.
«Может, и вправду такое случилось?..»
НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Все в доме спали глубоким сном, хотя па улице давно уже было светло. И кто знает, сколько проспали бы еще, если бы их не разбудил громкий и настойчивый стук в дверь.
— Эй, чорбаджи[4] отворяй!
— Люди, вы живы там? Откройте!
Первой проснулась Стойковица, а затем и сам Стойко. Ветер выл с прежней силой, и они никак не могли понять, в их дверь стучатся или к соседям.
…Виууу! — стремительно проносился южняк и тотчас же исчезал где-то в ущельях Балкан. Потом возвращался и снова за свое: виууу, оууу! Совсем как человеческие стоны.
Стойковица затаив дыхание подошла к окошку. Ей показалось, будто па улице плачут дети: мамоо, меее, виууу!
— Стойко, Стойко! — испуганно шептала она. — Пойди-ка погляди, что там стряслось на улице. Не то дети плачут, не то ветер воет.
— Ветер… Ты что, не слышишь?
— В дверь стучатся, Стойко. Ну-ка встань, я боюсь отворять.
— Ох, какая же ты у меня трусиха! Неужто не слышишь, что ветер воет? Отстань. Дай еще подремать!..
Открыв дверь, Стойковица вышла в сени и снова прислушалась. На улице отчетливо звучал турецкий говор:
— Отворяйте вы, гяуры![5] Нечего прикидываться спящими. А то сломаем дверь и переколем всех, как ягнят. Живо отворяйте!
В дверь стали колотить еще громче.
Стойко вскочил с постели и быстро натянул штаны. Дети тоже встали, торопливо оделись и, подойдя к окошку, заглядывали в щели ставен. Ничего увидеть не удалось.
— Вы оставайтесь тут, — сказал отец, — а я выйду на улицу: посмотрю, что там такое, и узнаю, чего они горланят, эти ранние гости.
— Стойко, не смей выходить, — взмолилась жена, — ведь это же турки, не болгары… Я по разговору узнала.
— Ну и что из того, что турки? Я в своем доме хозяин!
— Папа, не ходи с голыми руками! — кинулись к нему мальчики. — Хоть нож сунь за пояс. А вдруг пригодится… Всякое бывает. Этим разбойникам верить нельзя.
— И я пойду с тобой, папа, — сказал Георгий и кинулся вперед.
Однако отец остановил его и сам направился к наружной двери; мальчишки последовали за ним. Стойко приник к зарешеченному маленькому оконцу в двери и затаив дыхание выглянул на улицу. Перед домом стояло несколько навьюченных большими корзинами лошадей. Из корзин высовывались головки маленьких, четырех-пятилетних детей; они протягивали ручонки и о чем-то просили плачущими голосами. Однако ветер выл с такой силой, что слов нельзя было разобрать.
От этого зрелища у Стойко мурашки побежали по спине. В корзинах везли детишек, словно ягнят на заклание. По их лицам и по отдельным словам: «Мама, мама!» — Стойко догадался, что эти малыши — болгарские дети. Это открытие повергло его и ужас. Однажды ему пришлось наблюдать, как гнали скованных одной цепью рабов, словно лошадей, но корзины, битком набитые детьми, — такого ему еще не приходилось видеть! В страхе он даже перекрестился и кинулся назад.
— Мария, прячь детей! Скорее веди их в убежище!
— Разве мы маленькие, папа, — отозвался Георгий. — Зачем нас прятать?
— Бегите, говорю вам! — прикрикнул Стойко. — Прячьтесь, пока они не ворвались. Оставьте меня одного, я сам буду с ними разговаривать.
Крики ва улице усиливались, стук в дверь становился все настойчивей. Мать прихватила небольшой узелок с едой, собрала детей и повела их перед собой к потайной дверке, выходящей на задний двор. Убежище находилось в лесу, и добраться до него можно было через соседские дворы. Когда надвигалась опасность, в этом убежище прятались все жители села.
Едва успела Стойковица выскользнуть с детьми в убежище, как затрещала наружная дверь и в дом вломились турки. Стойко их встретил в сенях. Он хотел было сказать им «милости просим», как велит обычай, но незваные гости накинулись на него с бранью:
— Почему не открывал, мерзавец?.. Ты где находишься?
— В своем доме, — спокойно ответил Стойко.
Высокий турок, сидевший на коне, ударил его арапником по лицу. Стойко попытался защититься, но другой пнул его в бок и разразился грубой бранью:
— Подлая тварь! Ступай приготовь нам поесть, иначе мы с голоду подохнем. Мы всю ночь в дороге, а он валяется в постели! Живо!
— Да принеси вон тем щенкам хлеба, а то в ушах звенит от их крика, — добавил другой. — Слышишь? Ну, поторапливайся! Нам еще сколько ехать — до самого Адрианополя!
Стойко засуетился, набрал во дворе охапку хворосту, развел огонь. «Чем раньше я накормлю их, тем скорее от них избавлюсь!» — думал он.
Всего турок было пятеро: двое — в доме, трое — во дворе. Они развьючивали лошадей. Дети в корзинах ныли, кричали, плакали, однако турки не обращали на них никакого внимания.
Наконец детей вытащили одного за другим из корзин и погнали в загон для овец.
Они притихли. Один турок вошел в загон и раздал им по ломтику хлеба с брынзой. Малыши жадно набросились на хлеб; они выпили по ковшику воды, принесенной турком, улеглись на мягкой соломе и тотчас же все уснули. Турок пересчитал детей! девять — семь мальчиков и две девочки. Что-то буркнув себе под нос, турок укрыл малышей рваной дерюгой и, выйдя из кошары, уселся на пороге дом караулить, пока гяур кормит его дружков.
Стойко пыхтел у очага, готовя еду, а турки, развалившись на рогожке, потягивали дым из чубуков.
Вот и обед готов — котелок куриного бульона и три миски яичницы, плавающей в сливочном масле, посыпанной красным перцем. Турки подсели к софре[6] и стали с аппетитом есть. Хозяин стоял в стороне, следил за гостями и прислуживал им.
Турки ели молча. Вдруг от овчарни донесся крик. Проснулись дети. У Стойко сжалось сердце. Встретившись взглядом с пожилым турком, главарем этой шайки, он поклонился и сказал:
— Бей-эфенди[7], позволь отнести малышам немножко еды! Они, наверно, голодны.
Перестав жевать, турок бросил сердитый взгляд на хозяина и сказал:
— Сперва своих накорми, а потом уже о наших позаботишься.