— Ну-ка, ну-ка, рассказывай, Георгий, что творится на белом свете, — полюбопытствовал Кара Танас, предложив сесть рядом на поваленном буке.
Георгий сел, окинул взглядом окружавших воеводу гайдуков и начал:
— Всюду идет молва, воевода, будто Россия объявила Турции войну. С кем ни заговоришь, все об этом толкуют, но верно это, нет ли — никто сказать не может. Вот я затем и пришел к тебе, чтоб узнать: правда это или нет?
Кара Танас усмехнулся:
— А народ как, радуется?
— Радуется, воевода. Вся наша надежда на Россию!
— Ты прав. Вся наша надежда на Россию!
Помолчав немного, Кара Танас поглядел на своих юнаков, усевшихся на зеленой мураве, и громко крикнул:
— Эй, Тодор, поди-ка расскажи, что ты знаешь!
На краю поляны вскочил на ноги худенький безбородый паренек и, протиснувшись между своих старших побратимов, вмиг предстал перед воеводой. Положив ему на плечо руку, Кара Танас сказал, обращаясь к Георгию:
— Это наш писарь. Он и читает нам, он и пишет!.. Ты не смотри, что он такой, ростом не вышел, зато умен, как киевский митрополит. Ха-ха-ха!
Громкий смех воеводы подхватили гайдуки. Тодор стоял красный, как пион, и тоже смеялся. В боях он не блистал особой удалью, зато в грамоте ему не было равных.
— В руках слаб, — продолжал Кара Танас, — зато умом силен! Любого из нас одолеет, как Давид одолел Голиафа[16]. Верно, Тодор?
— Верно, воевода!
Кара Танас хлопнул его по плечу:
— А теперь прочти нашему гостю послание отца Софрония!..[17] Только читай складно, без запинки! Послушайте и вы, ребята, еще раз… Читай, Тодор!
Тодор вытащил из-за пояса длинную трубу, открыл ее с конца и вынул свиток белой бумаги. Он был весь исписан черными и красными старославянскими буквами. Тодор пробежал взглядом по длинным строчкам, и у него лихорадочно заблестели глаза. Откашлявшись, он начал читать.
Кара Танас и гайдуки, для которых чтение было чудом из чудес, смотрели на него с восхищением. В Тодоре они видели настоящего волшебника.
— «Милостию божию Софроний, архиерей болгарский! — напевно читал Тодор. — Отечески молюсь за вас, любезные чада мои, народе болгарский! Христиане, живущие на болгарской земле, здравствуйте! Радуйтесь, ибо скоро возликует вся Болгария: близится ваше спасение и избавление… Наступает светлый день, коего вы ждете уже четыреста лет! О, роде храбрый, болгары и верные христиане! Стойте, держитесь и не бойтесь; любезно встречайте и усердно принимайте ваших братьев христиан, кои идут волею божией избавить вас. Не бойтесь… Не убегайте от них… Потрудитесь приготовить для них пищу, хлеб, ячмень, сено… Не смотрите на них как на чужестранцев, а как на единоверных ваших братьев».
Закончив чтение, Тодор вытер вспотевшее лицо, свернул бумагу и затолкал ее в трубу.
Гайдуки устремили взгляды на Кара Танаса. Они ждали, что скажет он. Воевода засмотрелся на буковый лес, потом произнес:
— Двинулась, ребята, грозная туча! Трепещи, турок!
— И нам следует присоединиться к этой туче, воевода, — сказал Георгий. — Я задумал уйти в Валахию.
— Что ж, хорошее дело! — похвалил его Кара Танас. — Так должны поступать все честные болгары. Я тоже попытаюсь перемахнуть со своими парнями через Дунай и присоединиться к русским братьям. Настало время показать и удаль свою юнацкую, и верность отечеству.
Восторженно слушая своего воеводу, гайдуки одобряли каждое его слово. Кара Танас долго и взволнованно рассказывал о героизме русских солдат. Потом, окинув мечтательным взглядом долину, ютившиеся там деревушки и отдельные лачуги, со вздохом произнес:
— Эх, годы паши, годы!.. Радуил, — обратился он к одному из лучших своих песенников, — ну-ка спой какую-нибудь старинную песню, из юнацких!
— Ладно, воевода, спою! — тут же согласился Радуил. Он встал на ноги и, опершись на свое ружье, запел протяжную и длинную песню, которой, казалось, не будет конца.
Гайдуки увлеченно слушали, а Кара Танас, теребя черный ус, время от времени качал головой.
Из гайдуцкого стана Георгий возвратился в радостном настроении. Уже на следующий день он сообщил отцу и матери о своем решении уйти в Валахию. Понимая, что теперь им не удержать сына, родители благословили Георгия.
— Ступай, сынок, — сказал ему отец. — Ты уже взрослый, умный. Иди к русским братьям. Может, у них тебе будет не хуже, чем дома…
И подался Георгий со своими товарищами на валашскую землю, где уже вовсю гремели пушки.
ВОЛОНТЕР
Пускай люди знают, как мы прятались в монастыре. Нагрянули спахии[18], они грабили, брали в полон, насиловали. В ту пору московец взял Бухарест и Бендеры, Хотин и Исакчу и Кулу. И всяк говорил: «Встаньте, мертвые, чтоб на ваше место легли мы, живые».
Писал я, Никола, приходский священник в селе Дебельце.
Чтобы достичь Дуная, молодым котленцам потребовалась целая неделя. По дороге к ним присоединилось еще несколько парней, так что на пристани в Силистре их уже был целый отряд. По дороге турецкие власти не раз останавливали и подозрительно допрашивали, откуда они. Парни уверяли, что они огородники, идут на заработки к румынским чокоям — помещикам и с самым безобидным видом шли дальше. У большинства в переметных сумах были лопаты, тяпки — чем не огородники?
Едва переправившись через Дунай и ступив на румынскую землю, Георгий и его земляки сразу начали спрашивать, где находятся русские войска. Валахи относились к ним с братским сочувствием и охотно подсказывали, куда им идти.
Иные же из хозяев пытались отговорить их.
— Зачем вам русские войска? Идите лучше к нам в имения, — уговаривали они. — И белый хлеб будете есть, и денег заработаете… А война — ей конца не будет.
— Мы пришли не на заработки, — отвечал им Георгий, — а для того, чтоб драться с турками и освободить свое отечество.
— Отечество и без вас освободится, — насмешливо возражали валашские чокои. — Вы сперва денег заработайте да постарайтесь выбиться в люди, а уж тогда пекитесь о своем отечестве.
Это бесило болгарских юношей, но что поделаешь: они находились в чужой стране и, чтобы избежать стычек с валахами, шли дальше. Вблизи Бухареста им повстречались болгарские переселенцы. Парни решили узнать у них, принимают ли русские добровольцев в свою армию.
— Братцы, — отвечали им болгары-переселенцы, — мы тоже ждем не дождемся, чтоб нас приняли, только добровольческие отряды пока не формируются. Вот начнут формировать, тогда…
— А есть какая-то надежда?
— Кто его знает… Подождем, позовут нас — мы тут как тут.
— А чего ради сидеть и ждать? — возразил Георгий. — Не лучше ли самим пойти к русским.
И повел Мамарчев своих товарищей к русскому начальству. К ним присоединились и другие болгарские юноши: одни — из семей старых поселенцев, другие — пришедшие из Болгарии недавно. Всем им не терпелось поступить на службу в русскую армию и драться с турками.
К тому времени у русского командования еще не созрело решение о формировании добровольческих отрядов, поэтому болгарам было отказано. Это их крайне огорчило. Одни из них разбрелись по ближайшим помещичьим усадьбам, другие стали посматривать в сторону Болгарии.
Георгий оставался непреклонным.
— Будь что будет, — сказал он своим товарищам, — в Болгарию я не возвращаюсь. Я не вол, чтоб снова совать голову в ярмо. Кто хочет, пускай себе идет. Я останусь здесь до тех пор, пока меня не возьмут в армию.
— А если не возьмут?
— Не беспокойтесь, возьмут!
Он принадлежал к категории людей, которым не свойственно идти на попятную, которые никогда не останавливаются на полпути и не отказываются от данного слова.
Близкие его товарищи знали об этом упорстве Мамарчева, поэтому они не стали его разубеждать. Напротив, они согласились с ним, что о возврате не может быть и речи, и решили оставаться в Валахии все время, пока будет длиться война между Россией и Турцией, — авось подвернется удобный случай вступить в армию.
Трое болгар устроились па работу в одно из имений близ Бухареста.
Георгий был рослый, крепкий, как его деды и прадеды, жившие на склонах Еркечских гор, в лесах Восточных Балкан. У него были черные как уголь глаза, такие же черные, причесанные назад волосы, тонкие усы и сильные руки. Стоило увидеть его раз, чтоб навсегда запомнилось это лицо, этот орлиный взгляд. Разумеется, чокоев больше интересовали его мускулистые руки, для них было важно, чтоб он мог пахать, копать землю. Что касается его земляков, которые жили и работали вместе с ним, то они особенно ценили доброту и честность Георгия. Они твердо знали, что Буюк сам в огонь пойдет, но их в беде не оставит.
Георгий поддерживал с болгарами тесную дружбу: он писал за них письма — большинство парней были неграмотны; изучив вскоре румынский язык, водил их по городу; часто толковал с ними о политических новостях, о Наполеоне Бонапарте и многом другом, что так волновало мир. Однажды он заметил многозначительно:
— В Греции и Сербии что-то началось. Посмотрим, что дальше будет… Лиха беда — начало!
— Скорее бы русские взяли нас в армию да обучили бы военному делу, — вздыхали ребята.
— Возьмут, возьмут, — успокаивал их Георгий. — Вот увидите!
В 1810 году главнокомандующий русскими войсками граф Каменский издал приказ о формировании из болгар добровольческих отрядов. Из болгарских переселенцев, проживавших в Молдове и Валахии, было образовано три пехотных и три кавалерийских полка по шестьсот человек в каждом.
Молодые болгары не находили места от радости — ведь этого славного дня они ждали годы! Молодежь вливалась в ряды прославленной русской армии с песнями и возгласами «ура».
Начальником отряда волонтеров был назначен ротмистр Ватикиоти. А несколько дней спустя Болгарское земское войско — так именовался отряд — участвовало в боях против турецкой армии.