На барной стойке рядом с автоматом с напитками стоят кассовый аппарат и подставка с открытками. Открытки существуют трех видов: Вингроден с высоты птичьего полета, фото местного бара и изображение дуба, растущего на поле у Вилли. Напечатать их решил Масловецки, он же придумал текст на обратной стороне: «Вингроден — идеальное место, чтобы оторваться от реальности». — «Трактир „Белая лошадь“ в Вингродене, где незнакомые люди становятся друзьями». — «Дуб Вингродена — врос в нашу землю 200 лет назад». Открытки изрядно пожелтели, и хотя стоят они всего тридцать центов за штуку, покупают их еще хуже, чем футболки с принтом «Я БЫЛ В ВИНГРОДЕНЕ И ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУСЬ ОБРАТНО!» по пять евро. Где-то тут выставлены несколько коробок с бокалами и пепельницами, на которых выгравировано: «Город стеклодувов Вингроден — живая традиция». Странно, что Масловецки не пришло в голову заказать бейсбольные кепки с надписью «Вингроден — мегаполис в сердце Европы».
За стойкой в потертом мягком кресле сидит Йо-Йо и в стотысячный раз смотрит «Когда Гарри встретил Салли», «Мосты округа Мэдисон», «Из Африки» или какую-нибудь другую из бесчисленных мелодрам в его коллекции. На нем наушники, и он так погружен в просмотр, что не видит нас с Карлом. Даже если вынести из магазина все, Йо-Йо не заметит. Можно выставить дверь и снять полки со стен — он будет так же спокойно восседать в кресле и шевелить губами, бормоча вслед за актерами диалоги, которые знает наизусть.
Я захожу за стойку и машу ему. Йо-Йо вздрагивает, выпрямляет спину и снимает наушники.
— Привет, — говорю я и улыбаюсь, хотя после встречи с Георгием улыбаться как-то не хочется.
— Здорово, Бен.
Йо-Йо пытается изобразить улыбку, но у него выходит еще хуже, чем у меня. Даже сейчас, когда он встал в полный рост, он на полголовы ниже меня. Официально Йо-Йо здесь работает, но на самом деле он целыми днями только и делает, что смотрит фильмы. Про любовь. Чем они грустнее, тем лучше. Хотя поводов для печали в его жизни хватает. Ведь он любит Анну, а она замужем за Георгием. Наверное, поэтому Йо-Йо и подсел на мелодрамы. Чтобы убедить себя, что история знает много примеров несчастной любви и что его случай не единственный. Радостнее он от этого не становится, но, я думаю, фильмы не дают ему совершить какую-нибудь по-настоящему большую глупость.
— «Доктор Живаго», — говорит Йо-Йо. Голос звучит устало. На экране застыла картинка: поезд с паровозом на фоне зимнего пейзажа.
Я киваю. Я не знаю, о чем фильм, но спрашивать Йо-Йо не хочу — эту ошибку я совершил лишь однажды и потом битый час выслушивал историю «Касабланки». На деревянном ящике рядом с креслом стоят кувшин и стакан. А еще лежит прибор, которым Йо-Йо ежедневно часами массирует кожу головы. Этот прибор — чуть больше куска мыла, резиновый, с щупальцами, кабелем и петлей, куда просовываешь ладонь, чтобы его держать. В кувшине — чудодейственный настой для ускорения роста волос. Они уже отросли до двух миллиметров. Когда будет четыре, Йо-Йо пойдет к Анне стричься. Кувшин почти пуст. Даже в коровнике жидкости более приятного цвета, чем этот отвар, но Йо-Йо клянется, что средство действует.
— Запчасти пришли? — спрашиваю я. Уже больше недели я жду стартер, генератор и клиновый ремень для трактора Отто.
— Сегодня утром. Лежат вон там.
Йо-Йо выуживает из картонной коробки за стойкой пачку чипсов и дает ее Карлу.
— На, держи, Карл. Срок годности истек только вчера.
Карл сияет и кладет пачку на коробку из-под печенья.
— Спасибо.
Йо-Йо кивает.
— Ну ладно.
— Давай, — говорю я, — увидимся.
Йо-Йо снова кивает. Или все еще кивает. Наконец он поудобнее усаживается в кресло, надевает наушники и нажимает на пульте кнопку «play».
Я открываю дверь в мастерскую и пропускаю Карла вперед. Помещение размером со спортивный зал. Посередине углубление — бокс, в который спускаются, чтобы подобраться к машине снизу. Есть подъемник, сварочная установка и машина, с помощью которой снимают покрышки с обода. Вдоль более длинной стены стоят станки, полки с запчастями и жестяные бочки, заполненные ломом. Весь пол — в пятнах от масла, запах которого стоит в мастерской. С потолка свисают четыре длинные неоновые лампы.
Я сажаю Карла на диван перед конторой, снимаю с него шлем и даю в руки журнал из стопки на столе. Карл говорит «спасибо» и принимается вырывать из него кусочки. В коробке у Карла уже сотни таких клочков бумаги, все сегодняшние и все синего цвета.
Контора Масловецки — это две стеклянные стены в одном из углов мастерской и дверь. Письменный стол, стул и комод — вот и вся обстановка. На столе стоят старая печатная машинка, компьютер и телефон, на комоде — несколько папок для бумаг и кофеварка. Самого Масловецки сейчас нет, но он оставил для меня запчасти на верстаке. Я отбираю нужные и принимаюсь за работу.
Всему, что я знаю о моторах, коробках передач, системах выхлопа и так далее, я научился у Петра, работавшего тут до прошлого года. Всякое там садоводство, гвоздики, розы и тому подобное я освоил, потому что мне велела мать. Зато чинить машины и тракторы начал сам, потому что мне понравилось. Это прикольно, да еще и маму раздражает.
Петр оказался гениальным автомехаником и учителем. Пока я официально обучался садоводству, он в выходные и на каникулах показывал мне, как разбирается и собирается мотор на модели «Фольксваген Жук», как выпрямить погнутую ось на грузовом «Мерседес Бенц ЛП-808» семьдесят четвертого года выпуска и на что следует обратить внимание, когда ставишь карбюратор на трактор марки «Дойц» типа «Д 5206» семьдесят девятого года выпуска.
К тому времени, когда Петру пришлось вернуться в Польшу, потому что его отец заболел, я стал вполне приличным механиком и довольно паршивым садовником. Правда, я думаю, что в следующем году мне все же удастся кое-как сдать экзамен по садоводству. Хотя я не собираюсь работать по профессии. Я хочу в Берлин, или в Гамбург, или хотя бы в Лейпциг или Росток, в большую автомастерскую, чинить машины. А еще хочу привести мой автобус «Фольксваген» в порядок и поехать на нем в Африку.
Я как раз возился с клиновым ремнем, когда в мастерскую зашел Масловецки. Тот, кто не знаком с Масловецки и видит его впервые, вероятно, решит, что он немного с приветом. Масловецки пятьдесят с хвостиком, рост — метр семьдесят пять. Он весит немного больше нормы, но это не бросается в глаза, потому что лишние килограммы равномерно распределены по телу. Когда он без шляпы, видно лысину. Остатки черных с проседью волос он завязал в пучок на затылке. Хотя большую часть дня Масловецки проводит в мастерской, он носит белые костюмы и сорочки. Сейчас лето, и на ногах у него светлые холщовые ботинки, зимой он ходит в ковбойских сапогах из крокодиловой кожи. Выглядит он как-то несерьезно, будто он легкомысленный и страшно отвратительный тип, эдакий итальянский мафиози.
Но внешность обманчива: Масловецки — милейший из представителей рода человеческого. Он дружелюбный, великодушный, всегда рад помочь и вовсе не высокомерен, как может показаться на первый взгляд. Единственное, что меня раздражает, — его упрямство. Если Масловецки что-то вбил себе в голову, его ничто не остановит. Он будет говорить об этом, даже если ты не захочешь слушать, потому что сразу поймешь, что это еще один утопический проект, очередная бредовая идея, которая никогда не осуществится.
Масловецки появился на свет в Вингродене. И стал последним ребенком, родившимся здесь. Его семья владела продуктовым магазином и домом, где они жили. В те времена в деревне еще были стеклодувная мастерская, начальная школа в Лоэнфельде и автобусное сообщение с миром. Дети рабочих с фабрики — целых двенадцать детей — учились в школе. Стекло из Вингродена славилось на весь мир, в число заказчиков входили Элизабет Тейлор и Лайза Минелли. Масловецки раньше профессионально играл в гольф и владел отелем во Флориде, на котором зарабатывал большие деньги. Когда его родители решили продать свой магазин и, как и большинство местных, уехать из деревни, он вернулся из Америки и взял дела в свои руки. Со временем он приобрел заправку, бар «Белая лошадь», дом Анны и участок земли. Может, он и сегодня богат, не знаю. Знаю только, что он сумасшедший, который решил любой ценой сделать из этой дыры процветающий район.
— Здорово, Бен! — приветствует меня Масловецки. Он подходит ко мне, снимает солнечные очки, улыбается во весь рот и хлопает меня по плечу. — Давно тут? Как жизнь, кипит?
Мы видимся почти каждый день, но Масловецки тщательно следует ритуалу, расспрашивая меня о жизни во всех подробностях, будто я долго болел и не показывался на глаза.
Я вытираю руки тряпкой.
— Да, — говорю. Я всегда так отвечаю, даже если дела не очень. Что периодически случается: например, когда я скучаю по отцу, злюсь на мать или раздражаюсь на Карла. Если сказать, что все в порядке, не нужно тратить время на пустую болтовню. Да и говорить я не очень-то люблю. Я считаю, что люди вообще слишком много болтают.
— Рад слышать, — отвечает Масловецки, болтовня — его любимое занятие, и снова хлопает меня по плечу. — Ты эти запчасти просил? Сам справишься?
Я киваю.
— Все в порядке, — говорю я.
— Прекрасно, — отвечает Масловецки. — Отлично.
Он поворачивается к Карлу.
— О, кого я вижу?! — восклицает он с деланым удивлением, будто Карл — его старинный приятель, внезапно вернувшийся домой из затянувшегося на семь лет кругосветного путешествия. — Правильно, Карл, нечего дома рассиживаться.
— Мало синего, — отвечает Карл серьезно и листает журнал. Масловецки смеется над этой фразой, как над шуткой, и убирает солнечные очки в нагрудный карман пиджака.
— Ну и жара сегодня, скажу я тебе, — произносит он и вытирает белым платком блестящий от пота лоб. — Вам не жарко, хотите пить?
Я не отвечаю, потому что Масловецки уже сам отправился в магазин за двумя бутылками пива и апельсиновым лимонадом. Он всегда так делает. Спрашивает, но никогда не дожидается ответа.