Да, внешность у Ани была неброской. Самой обыденной была внешность, да. Бледное личико без косметики, русые волосы, собранные назад, скромный и строгий наряд учительницы. Белая блузка, серая строгая юбка. Сверху плащик прямого покроя, на ногах черные закрытые туфли на среднем каблуке. Да, такая вот она… Пройдешь мимо и взгляд не остановишь.
Но он-то знал, что это не так! Знал, что скрывается за бледностью, незначительностью и строгой одеждой! Какой характер скрывается, какой интеллект, какой тонкий юмор! И в то же время какая беззащитность притягательная…
Он и сам разглядел ее не сразу. Да и знакомство их вышло совершенно случайным, можно сказать, странноватым. Просто на Аню наехал велосипедист, сбил с ног, она упала… А он в этот момент оказался рядом, помог ей подняться. Велосипедиста и след простыл, и не извинился даже, а Аня идти могла с огромным трудом, ногу при падении подвернула. Вот он и взялся ее до дому проводить – из вежливости, из жалости… Еще и лифт в доме не работал, и пришлось тащить ее на пятый этаж, обхватив рукой за талию. Полагалось бы на руках затащить, конечно… Идти-то она совсем уже не могла. Да только не мог он нести ее на руках. Так и объяснил – не могу, мол. Сердце не выдержит. Извините. Потому что в районе третьего этажа свалюсь, и тогда уже вам придется меня на себе тащить. Она улыбнулась через боль, махнула рукой. Сказала – не выдумывайте, я и сама как-нибудь…
Так и добрались до ее квартиры. Он помог ей войти, довел до дивана. Потом сделал тугую повязку на ногу, принес ей горячего чаю, сел рядом, огляделся…
В тот момент ему показалось, будто он уже когда-то был здесь. И не просто был, а жил здесь – таким было все знакомым… Даже родным… И эти обои в синий цветочек, и окно с белыми занавесками, и фотографии в рамках на стенах… И книги на большом стеллаже – от пола до потолка. Встал с дивана, подошел, начал рассматривать корешки. Пушкин, Толстой, Чехов… Бунин, Набоков… Почти одна классика, современных авторов мало. Обернулся, спросил задумчиво:
– Вы, наверное, в школе работаете, да? Литературу преподаете?
Она улыбнулась, кивнула головой, проговорила тихо:
– Да, именно так… И я даже спрашивать не буду, почему вы пришли к такому выводу. Наверное, у меня даже на лбу написано крупными буквами – учительница словесности… Как вас зовут, кстати, спаситель мой?
– Ну, уж сразу и спаситель… Это для меня слишком шикарно. Сашей меня зовут. А вас?
– А меня Аней…
– Вы живете одна?
– Да, одна. Мама к сестре на дачу жить переехала, она больна, ей свежий воздух нужен. А папа умер – давно уже… Квартира большая, а я одна. Хожу теперь по ней, песни пою…
– Какие песни? – спросил удивленно.
– Грустные, какие ж еще! – тихо засмеялась Аня, но тут же посерьезнела, произнесла деловито: – Я вас задерживаю, наверное, да? Вы идите, Саша, спасибо вам за все… Мне уже лучше, и нога почти не болит…
– Да вы же встать еще сами не можете, какое там! Я знаю, что это такое – ногу подвернуть!
– Я могу, правда. Идите, а то мне неловко, что я вас задерживаю.
– Но… Вам есть кого о помощи попросить, если что?
– Конечно… Я соседку могу попросить… Или подругу… Хотя она в отпуске сейчас… Да я справлюсь, что вы! Идите!
– Да, я уйду… Мне и впрямь надо на работу, меня уже потеряли, наверное… Но давайте с вами так договоримся, Аня! После работы я к вам зайду и посмотрю, как вы тут… И все, и слышать больше ничего не хочу! Я зайду, обязательно зайду…
– Но мне так неудобно, Саша, что вы!
– Зато мне удобно. Может, это мне больше нужно, чем вам…
Сказал и сам испугался. Потому что наткнулся на ее взгляд – испуганный и удивленный. И самую чуточку радостный… Да, слово не воробей, надо теперь отвечать за это слово! И за радость эту едва промелькнувшую отвечать…
Так у них все и началось. Образовалась веревочка-связь, перевязала так крепко – не вырвешься. Да и не хотелось им вырываться, и не пробовали даже. Хотя о любви никогда не говорили – чего о ней говорить-то? Ясно же, что друг без друга уже никуда… Хоть и виделись нечасто. Аня и не настаивала на частых встречах, все понимала. Она вообще умница. Тонкая, чувствительная натура. Молчунья близорукая. Милая. Трогательная. Хрупкий одинокий цветок. Обнимешь за плечи – сердце болью сжимается. И уходить от нее – такое мучение каждый раз… Она стоит в прихожей, улыбается бодренько, но он-то понимает, что никакой бодрости у нее внутри нет, что дверь за ним закроется, и плакать начнет… Но при нем – никогда. Ничего не потребует, ничего не попросит. Ждет, что он сам решит…
А может, и не ждет. Все ведь понимает, что не так ему просто – взять и уйти из прошлой жизни. Что не может он уйти, оставив Тату одну… И даже уговаривать себя не будет, что, мол, она вовсе не одна, у нее же мать есть… Родная, любящая… Бесполезно себя уговаривать. Да и зачем? Не сможет он оставить Тату одну… Вот если бы Люда ее с ним отпустила, тогда другое дело. Но ведь не отпустит. Ни за что не отпустит. Да и его самого не отпустит…
Каждый раз, уходя от Анечки, он прокручивал в голове все эти грустные мысли. А время шло, бежало просто. Месяц за месяцем, год за годом. Вон уже и Тате восемь лет исполнилось. Большая совсем, а каждый раз кидается ему на шею как дитя малое. И он тоже весь домашний вечер не может от нее отлипнуть. Такая вот привязка, как Люда говорит, общая пуповина… Немного насмешливо говорит. А за насмешливостью – обида. Но он к этой обиде уже привык… А что ему еще остается? Только привыкнуть и остается. Надо же как-то жить…
Так и жил. На два дома. Пока мама с ним этот разговор не завела. Из разговора он понял, что и Люда все знает, оказывается. А если знает, надо что-то решать. Но как решать, как? Как убедить ее, чтобы Тату с ним отпустила? Или надо ждать, когда дочь подрастет и Люде придется считаться с ее выбором?
Конечно, такие мысли сами по себе были жестоки по отношению к Люде. Она очень добрый человек, она не заслужила. Да и что значит не заслужила? Разве она должна была заслужить доброе к себе расположение? Нет, нет… Она хорошая жена, хорошая мать. Но… Будто не сложилось что-то в их счастливой семейной картинке, и Люда в этом не виновата. Виноват только он сам… А в чем виноват, и сам не знает. В том, что любит свою дочь? Что привязан к ней сильно? Что эта привязка перевесила его любовь к Люде? Да, странно все получается, странно и довольно жестоко… Выходит, мама была права, когда говорила, что ничего хорошего в этой первородной привязке нет… Не идет она во благо ни родителю, ни ребенку, а в некоторых случаях может просто испортить обоим жизнь. И что теперь делать, как быть? Какое решение принять?
Однажды мама снова завела с ним этот разговор, будто почувствовала, какие мысли его терзают. Хотя и впрямь почувствовала, наверное. Она же мать. У них тоже, можно сказать, общая пуповина осталась неразрезанной. Живут врозь, видятся редко, а все равно духовная связь остается крепкой, никуда от нее не денешься.
– Ты знаешь, мне твоя Анечка с первого взгляда не очень понравилась… Уж больно невзрачная, не за что и взглядом зацепиться. А потом я подумала – ведь именно такая женщина тебе и нужна, Саш…
– Какая такая, мам?
– Ну, которая мужчину в тебе видит. Мужчину, а не объект для личного обихода и неприкосновенного пользования, понимаешь? Да, Люда любит тебя, пылинки с тебя сдувает, но лишком много в ее любви материнской составляющей. Она претендует на тебя больше как на своего любимого ребенка, чем как на мужчину. Но это и понятно, у вас ведь разница в возрасте… Ты не обижаешься, что я все это тебе говорю, надеюсь?
– Нет, мам. Не обижаюсь.
– Ну да… Чего бы тебе на мать обижаться? Я же просто мысли свои старушечьи озвучиваю, никаких действий от тебя не требую… И потому позволю себе еще раз повторить относительно твоей Анечки… Это именно то, что тебе нужно, да. Это твоя женщина. Ты со мной согласен?
– Мам… Ну зачем мы будем говорить об этом? – недовольно вздохнул Саша. – Какая разница, согласен я с тобой или не согласен… Что это меняет, мам? Все равно ведь уйти от Люды я не решусь… И ты это прекрасно понимаешь.
– Да, понимаю. Из-за Татки своей не решишься. Тут ведь как на чаше весов – какое обстоятельство перевесит… Я знаю, что к дочери у тебя особая привязанность, да. Можно сказать, патологическая.
– Прости, не понял… В каком это смысле патологическая? Ты что имеешь в виду, мам?
– А вот сам думай, в каком таком смысле. И что такое я имею в виду. Потому что это ненормально – так боготворить своего ребенка. Не-нор-маль-но! Боготворить и подгонять под него свою жизнь! Ведь если вас разделить, вы умрете сразу! Без каждодневного близкого общения и дня прожить не сможете! Это я и называю патологией, болезненной привязкой, понимаешь? Так быть не должно, Саш! Это ненормально! Еще раз повторяю – не-нор-маль-но!
– Да все это я сам понимаю, мам… И понимаю, что руководить этой привязанностью не могу. Она сильнее меня. Я люблю свою дочь, можно сказать, я жив этой любовью…
– Да, ты очень изменился, когда родилась Татка… Даже не ожидала, что ты способен так любить. И что твоя дочь будет так к тебе привязана… Бедная, бедная Люда. Ей-то это за что? Ведь Татка ее совсем за мать не признает… И ты тоже… Вон завел себе женщину на стороне! И как ты из этой ситуации выходить будешь, не знаю! Одно могу сказать: попал ты, сынок…
– Да, мам. Попал. Я и сам все время об этом думаю и не могу найти выход…
– А ты и не ищи его пока. Успокойся. Пусть все идет как идет. Пусть время все по своим местам расставит. И Татка твоя подрастет, и Анечка тебя подождет… Главное – не нагружай сердце отчаянием. Береги себя. Помни, что если с тобой что случится, и я жить не буду… Потому что и у меня к тебе тоже привязка… Ты же знаешь, сынок… Я хоть и стараюсь быть от тебя свободной, и стараюсь тебя отпустить и не лезть в твою жизнь, но иногда у меня это плохо получается. Вот и сейчас зачем-то затеяла этот грустный разговор…
– Да ничего, мам. Все хорошо. Я тебя тоже очень люблю, мам…