— Ну, дорогой друг?
— Э-э-э, — снова глянул в потолок Муса, зашевелил губами, словно рыба на берегу, а Щепов достал ещё бутылку, добавил банку ветчины и ласково изрёк:
— Ну что, дорогой друг, по рукам?
Где уж простому стукачу до бывалого чекиста… Вскоре кольцо из храма было продано за гроши, Муса, покачиваясь, отправился домой, а Щепов, спрятав в холодильник остатки закуски, принялся вертеть в руках приобретение. Действительно, ничего особенного. Иссиня-чёрный ободок металла, кривовато приделанный невзрачный кристалл… Чувство было такое, что это не украшение, а просто приспособление, чтобы не потерялся камень.
«И такую вот такую гайку замуровывать в стену?..» Щепов надел кольцо на палец, повернул к свету, непонимающе вздохнул и только успел снять и бросить в пепельницу, как дверь открылась и вошла Зоя Дмитриевна:
— Володя, шифротелеграмма. Литер «А». Там такое…
Она запыхалась, и на ней просто лица не было.
«Господи, неужели война?..» Щепов тоже побледнел, но справился, взял внезапно задрожавшей рукой бланк шифротелеграммы… Глянул, прочитал… И с облегчением перевёл дух. Жизнь продолжалась. Правда, уже без Никиты Сергеевича Хрущёва в качестве идейного вождя. У руля корабля развитого социализма встал на вахту новый кормчий. Статный, с выдающимися бровями…
— Володя, что же теперь с нами будет? — тихо спросила Зоя Дмитриевна. — Новая метла… как ещё пометёт…
Уезжать отсюда ей до смерти не хотелось. Жить на берегу Нила Зое Дмитриевне нравилось куда больше, чем на берегу Невы. А песня про берег турецкий,[21] который нам, дескать, не нужен, — она для тех, кто никуда ни разу не выезжал.
— Отставить панику, товарищ капитан, — окончательно взял себя в руки Щепов и кивнул ей — и строго, и ободряюще. — Выше голову, Зоя. Всё хорошо.
А сам подумал о быстротечности и бренности бытия. Взять хоть того же Никиту Сергеевича. Давно ли сюда приезжал, взрывал под гром аплодисментов гранит, принимал высший египетский орден «Ожерелье Нила» и делал президента Насера Героем Советского Союза… И вдруг р-раз! — и бывший лидер уже никто, политический труп, обычный пенсионер. И то хорошо, что не расстреляли, не отравили, не залечили, в крематории не сожгли… Правы были древние: жизнь наша — суета сует. Нескончаемая гонка куда-то за горизонт. С неизбежным финишем на кладбище.
Тут невольно спросишь себя: а что ты смог, что успел в этой бешеной кутерьме?.. Ведь не мальчик уже, на плечах погоны с двумя просветами, а на висках — сугробами седина. А успеть — ни хрена толком не успел. Всё какая-то текучка, истерика, беготня, погоня за призрачными должностями и чинами… Ни книги не написал, ни дерева не посадил, ни дома не построил, ни сына не вырастил. А это значит, что жизнь, по сути, проходит мимо, и это нужно исправлять, покуда не поздно.
— Всё, милая, всё, хрен с ней, с этой политикой. — Щепов подошёл к Зое Дмитриевне, нежно обнял за плечи. — Пойдём-ка домой хлебать твой борщ с салом. Пойдём, малыш, утро вечера мудренее…
О древней побрякушке, валявшейся в пепельнице, он даже не вспомнил.
Клёнов. Ноябрь 1993
Леса по сторонам шоссе стояли скучные, невесёлые, почти полностью растерявшие осенний камуфляж. То немногое, что оставалось, было каким-то блёклым и неживым. Не пышное природы увяданье, а тлен и распад, безобразие умирания. Одни ёлки торчали бодрые, готовые нести свою зелень сквозь зиму, к новой весне…
Клёнов оторвал глаза от пейзажей за окном «Нивы», тяжело вздохнул и плавно, чтобы не потревожить пассажиров, стал входить в поворот. «Вот так, четверть века точно в песок…» А впрочем, что его жизнь по сравнению с тысячами тех, кто строил, налаживал, испытывал, доводил до ума… Которых в одночасье, простым росчерком золотого пёрышка — в никуда…
Пассажиров в «Ниве» ехало трое. Жена Клёнова Бася, их дочка Настя и сибирский кот Леопольд. При имени Бася люди обычно представляют скорбные глаза-миндалины, гетто, мацу, холокост… однако в данном случае имел место не холокост, а ленинская политика партии по отношению к окраинным народам великой страны. По паспорту Басенька была Байныс, а по пятому пункту — алтайка. В далёкие пятидесятые папа Клёнова поставлен был заведовать на Алтае искоренением шаманизма. Как ни странно, высокая партийная должность не убила в нём человеческое — смысл своей деятельности он видел в том, чтобы спасти всех, кого сможет. Один из спасённых много позже вышел на сына спасителя. Пригласил в гости, познакомил с внучкой — Байныс Темировной Юдаевой, специалистом по этнографии…
Клёнов вежливо поцеловал маленькую сильную руку и вдруг понял, что жизнь едва не прошла мимо. Он увидел глубокие, как горные озёра, глаза, тёплую улыбку, длинные волосы цвета воронова крыла… Услышал голос, загадочный и манящий, — хрустальный голос бегущего по алтайским скалам ручья… В общем, забрал Клёнов Байныс в Москву, повёл в загс — и ни на миг о том не пожалел. Правда, долго не было детей. Лишь лет пять тому назад — если верить внучке шамана, с подачи могучего Ульгеня, Священной Белой Матери Ак-Эне и доброй богини Умай — на свет божий явилась Настя. Вон устроилась за спиной в обнимку с котом, куксится, дует губы… С чего бы? Обычно она всегда радовалась поездкам на дачу, возможности прокатиться на папиной «Ниве». За городом она бывала заметно веселей, чем в Москве. Бася говорила, что детям свойственно ощущать ауру злобы, подозрительности и страха, полог обречённости и несбывшихся надежд, висевший над мегаполисом. И это уже не говоря о крови на ступенях Белого дома, на московских мостовых, на стенах стадиона «Красная Пресня», давно смытой осенним дождём…
Стоило Клёнову подумать о дожде, как мысли материализовались — на ветровое стекло упали первые капли. Пришлось на всякий случай сбрасывать скорость, включать фары и под мельтешение «дворников» удваивать бдительность — под колёсами «Нивы» был уже не асфальт, а поблёскивающий каток. Осторожничал не один Клёнов. Чёрная «Волга», ехавшая в том же направлении аж от МКАДа, тоже врубила свет и отказалась от вроде бы запланированного обгона. Чувствовалось, что сидели в ней далеко не бесшабашные новички.
— А вот и дождик, может, ещё груздей наберём! — нарочито бодро прокомментировала Бася и, повернувшись на правом сиденье, строго посмотрела на дочь. — Анастасия, перестань терзать Леопольда, давай-ка лучше петь. Папа, включи музыку!
Настя, ребёнок несомненно талантливый, помимо прочего имела абсолютный слух и очень любила подпевать блёклым звёздам российской попсы, отчаянно при этом дирижируя.
— Есть музыку! — в тон Басе отозвался Клёнов, включил приёмник и, выдав на-гора шлягер о коварной Ксюше в юбочке из плюша, снова поднял глаза к зеркалу заднего вида.
Может, он начинал уже страдать паранойей, но чёрная «Волга» ему определённо не нравилась. Приклеилась как банный лист к заднице. Интересно, кто в ней сидит? Охранники, решившие во внеслужебное время проводить бывшего принципала на дачу?.. А может, просто крепчает маразм, который, по сути, уже не за горами?..
— Не надо мне никаких песен! — звонко, напугав Леопольда, вздрогнув, отреагировала Настя и выпрямилась в своём персональном креслице, словно королева на троне. — Не хочу на дачу, хочу домой…
По скуластым, как у Баси, щекам из зелёных, в Клёнова, глаз ручьём лились слёзы. С первого взгляда чувствовалось, что девочка не капризничала. Её поведение объяснялось чем-то другим.
— Ладно, милая, не хочешь песен, так и не надо, — легко согласилась Бася, покусала губу и генеральским тоном отдала приказ: — Папа, вырубай! — Дождалась тишины, по-доброму кивнула и начала нараспев: — Вот сейчас приедем, печку растопим…
«И что это с дочкой? — услышалось Клёнову невысказанное беспокойство жены. — Может, заболела?»
— Не надо печку! Поедем лучше домой… — безутешно, каким-то странным голосом перебила Настя, шмыгнула носом и принялась гладить кота. — Леопольд, спи! Твои глаза закрываются, твой хвост тяжёлый и тёплый…
Дождь между тем прекратился, оставив после себя грязь, разводы на асфальте и серые скелеты мокрых деревьев. Скоро выпадет снег.
«Ночью заморозков не будет, — рассудил Клёнов и включил поворотник, уходя направо, на древнюю, но, слава богу, прилично сохранившуюся шоссейку. — А с грибочками, похоже, финита. Надо будет хоть на базаре купить, если есть, и под ёлками для Настюхи расставить…»
«Волга» тоже повернула направо, по-прежнему держась в кильватере «Нивы». Спрашивается, какого хрена было ей на захолустной шоссейке, да в будний день, да с утра пораньше?.. Тоже на дачу кого-то везла? Любоваться природой?
«Решили мне напоследок ещё на психику надавить? Большое демократическое спасибо за всё хорошее высказать?..» Энергичная натура опального генерала требовала действий, немедленных и решительных. Что же всё-таки делать? Ехать на дачу, делая вид, будто ничего не заметил? Разворачиваться и возвращаться в Москву? Звонить своим, чтобы приняли конкретные меры?..
Ага, только где они теперь, свои. И какие теперь, на фиг, меры. Он нынче никто и звать его никак. Изгой, ноль без палочки, отставная ВИП-персона. Отечеству на него плевать так же глубоко, как и на остальные миллионы ничем не выдающихся граждан. И вообще, может, это всё действительно стресс, нервы, сопли, плод болезненного воображения? Может, вы переоцениваете свою значимость, любезный Анатолий Ильич? И чёрной «Волге» за кормой до вас фиолетово? Эх, что же всё-таки делать?..
А потом Клёнову внезапно стало не до размышлений. Пересекая шоссейку, из-за деревьев вывалился трактор «Беларусь». Вывалился очень проворно, эдаким ревущим лосем, запряжённым в неподъёмный прицеп… Выскочил и встал поперёк шоссе, превратившись в баррикаду, а из кабины в кусты метнулся какой-то ловкий человек…
— Чёрт! — выругался Клёнов, дал по тормозам… и внезапно заледенел. Тормозов не было. Под капотом резко хлопнуло — и всё, педаль бессильно ушла в пол. Невероятно долгое мгновение он ещё ждал, чтобы «подхватил» запасной контур, но тот так и не заработал.