Марио жил в старом восьмиэтажном кирпичном доме в центре, в убогой квартирке вместе со старухой-матерью, которая вечно сидела в углу крошечной гостиной и смотрела мексиканские мыльные оперы. Время от времени слышались перебранки на испанском, и я спрашивал Марио, можно ли принять дозу прямо здесь — на кухонном столе были навалены шприцы, упаковки таблеток, порошка, ложки, жгуты…
— Не волнуйся. Она не видит и не слышит, она не знает, чем мы занимаемся, — уверял он меня. И так я колол себе амфетамины, а бабуля сидела в соседней комнате.
На самом деле Марио не был мелким наркоторговцем — он был связан с оптовиками, так что можно было хорошенько подзаработать, но приходилось делиться с ним. Этим мы и занимались на его кухоньке. Брат Марио, который только что вышел из тюрьмы, сидел на полу, вскрикивая каждый раз, когда не мог найти «рабочей» вены на ноге. Тогда я впервые видел человека, который был вынужден колоть наркотики себе в ногу, потому что на руках уже не было живого места.
Так проходили дни, иногда мы были вынуждены попрошайничать, чтобы достать денег на кокаин. Было 4:30 утра, когда я осознал, что сегодня вечером у нас концерт.
«Надо бы купить наркоты, сегодня мне нужно ехать в Аризону, а я себя отвратно чувствую», — подумал я.
Мы с Марио залезли в мой убогий зеленый студебеккер и отправились в самую дальнюю, жуткую и темную часть гетто в даунтауне, на улицу, где можно оказаться только в самом страшном ночном кошмаре; зато цены там были самые низкие. Мы припарковали машину, прошли несколько кварталов пешком и оказались у полуразвалившегося старого здания.
— Доверься мне, тебе не нужно заходить внутрь, — сказал мне Марио. — Там может произойти все, что угодно, но уж точно не что-то хорошее. Просто отдай мне деньги, и я достану дозу.
Какая-то часть меня говорила: «Боже, я не хочу, чтобы меня тут же обокрали. Раньше мы так не делали, не очень-то я ему доверяю». Но другая, большая часть меня просто хотела героина, поэтому я отдал ему последние 40 долларов, и он скрылся в здании.
Я так долго употреблял кокаин, что постоянно галлюцинировал, находясь в странном состоянии между сном и реальностью. Я мог думать только о том, что вот-вот Марио выйдет из здания с так необходимой мне дозой. Я снял свою старомодную кожаную куртку — самое дорогое, что у меня было. Несколькими годами раньше мы с Фли спустили все наши деньги, купив такие куртки. Она была мне как дом. В ней лежали мои деньги, мои ключи и, в маленьком внутреннем кармашке, мои шприцы.
Я был очень слаб, меня знобило. Я сел на тротуар и накрылся курткой, как одеялом.
«Давай, Марио, давай, выходи же», — повторял я свою мантру. Я представлял себе, как он выходит из здания, сначала устало спотыкаясь, а потом бодро шагая, присвистывая, «Давай-ка, парень, пойдем кольнемся».
Я на какой-то миг закрыл глаза и вдруг почувствовал, что ко мне кто-то приближается. Я посмотрел через плечо: огромный, неповоротливый, грязный мексиканский индеец надвигается на меня с гигантскими ножницами в руках, которыми можно с легкостью отрубить голову. Он уже замахнулся на меня, но я нагнулся вперед и увернулся от удара. В этот же момент второй мексиканский ублюдок, тощий и изворотливый, появился передо мной, держа в руках большой выкидной нож.
Я незамедлительно принял решение, что никак нельзя позволить первому громиле ударить меня в спину, уж лучше попробовать разобраться с пугалом, что передо мной.
Это все происходило очень быстро, но когда сталкиваешься со смертью лицом к лицу, вселенная будто замедляет время для тебя, давая шанс. Я вскочил на ноги и, держа куртку впереди себя, набросился на тощего мексиканца. Куртка смягчила удар ножа, и, бросив ее, я побежал прочь так быстро, как только мог.
Я бежал и бежал, не останавливаясь, пока не добежал до своей машины, но тут я понял, что у меня нет ключей. Нет ни ключей, ни куртки, ни денег, ни шприцов, ни, что самое страшное, наркотиков. Да и Марио не стал бы меня разыскивать. Я дошел пешком до его дома — ничего. Уже совсем рассвело, мы должны были отправляться в Аризону через час. Я зашел в телефонную будку, наскреб мелочи и позвонил Линди.
— Линди, я на пересечении Седьмой и Альварадо, я долго не спал, моя машина здесь, но у меня нет ключей. Сможете подобрать меня по дороге в Аризону?
Он привык к подобным моим звонкам, и часом позже наш синий фургон остановился на углу, загруженный нашим оборудованием и остальными участниками группы. И грязный, в лохмотьях, угнетенный пассажир забрался внутрь. Я сразу заметил, что парни начали сторониться меня, и просто лег на пол фургона, положил голову между передними сиденьями и отключился. Через несколько часов я проснулся весь в поту, потому что, как оказалось, я лежал прямо над мотором. Но я чувствовал себя потрясающе. Мы с Фли поделили между собой таблетку ЛСД и отыграли концерт на ура.
Большинство людей рассматривают зачатие как чисто биологический процесс. Но мне кажется, что родителей выбирают высшие силы, в зависимости от определенных черт характера, которыми обладают эти потенциальные родители, и которые должны будут сочетаться в их будущем ребенке. И так, за 23 года до того, как я ждал синего фургона на углу Седьмой и Альварадо, я узнал Джона Майкла Кидиса и Пегги Нобел — двоих прекрасных и беспокойных людей, которые лучше всех подходили на роль моих родителей. Эксцентричность, творческая жилка и нигилистическое отношение к жизни моего отца и любовь, теплота и трудолюбие моей матери — вот те качества, которые были для меня оптимальным вариантом. Как бы то ни было, по моей воле или нет, я был зачат 3-го февраля 1962 года, ужасно холодной и снежной ночью, в маленьком домике на вершине холма в Гранд Рапидс, штат Мичиган.
Мои родители были бунтовщиками, каждый по-своему. Семья отца перебралась в Мичиган из Литвы в начале 1900-х. Антон Кидис, мой прадед, был невысоким, коренастым, неприветливым человеком и держал свое семейство в ежовых рукавицах. В 1914 родился мой дед, Джон Алден Кидис, последний из пяти детей. Семья переехала в Гранд Рапидс; там Джон поступил в старшую школу и учился очень хорошо. Подростком он писал рассказы и выступал на эстраде в стиле Бинга Кросби. Жить и воспитываться в семействе Кидисов означало никакой выпивки, сигарет и ругани. Но у Джона никогда не возникали проблемы с соблюдением этого строгого образа жизни.
Затем он встретил прекрасную женщину по имени Молли Ванденвин, в роду которой сочетались англичане, ирландцы, французы и голландцы (а как мы недавно выяснили, и индейцы племени могикан, что объясняет мою тягу к индейской культуре). Мой отец, Джон Майкл Кидис, родился в Гранд Рапидс в 1939. Четыре года спустя его родители развелись, и он остался жить с отцом, который в то время работал на заводе, производящем танки для военно-промышленного комплекса.
Через несколько лет дед снова женился, и жизнь моего отца и его сестры заметно улучшилась. Но он больше не мог выносить тирании Джона Алдена. Ему приходилось работать в семейном бизнесе (автозаправка и примыкающая к ней забегаловка), он не мог проводить время с друзьями, гулять допоздна и даже думать о курении. В довершение всего, его мачеха, Эйлин, была ярой христианкой голландской реформистской церкви и заставляла его ходить в церковь пять раз в течение рабочей недели и три раза в воскресенье. Это вызывало отвращение к религии.
Когда отцу было 14, он сбежал из дома, сел на автобус до Милуоки и большую часть времени провел там в кинотеатрах, куда пробирался тайком, и на пивоваренных заводах, таская пиво. Через некоторое время он вернулся в Гранд Рапидс и поступил в старшую школу, где познакомился со Скоттом Сен-Джоном, привлекательным распутным парнем, который, в свою очередь, познакомил его с миром преступности. Я никогда не любил слушать рассказы отца об их похождениях, потому что они всегда заканчивались позором.
Однажды они со Скоттом пошли на ближайший пляж, разделись до трусов, чтобы смешаться с отдыхающими, и украли чей-то бумажник. Но кто-то их все-таки заметил, тут же появилась полиция. Все лето они провели в тюрьме.
В то время как Джек, как тогда называли моего отца, и Скотт держали в страхе Гранд Рапидс и всю округу, Пегги Нобел вела жизнь, которая, казалось, соответствовала всем нормам морали и приличия. Самая младшая из пяти детей, моя мама была воплощением среднезападной девушки-мечты — миниатюрной, чертовски симпатичной брюнеткой. У нее были очень близкие отношения с отцом, который работал на Michigan Bell. Она часто говорила, каким добрым, любящим и веселым человеком он был. С матерью она была не так близка. Эта женщина, хоть и была умна и независима, но, следуя устоям того времени, предпочла работу секретарем учебе в колледже, и это, возможно, сделало ее жестче и резче. Так, будучи вечным блюстителем дисциплины в семье, она часто устраивала скандалы моей маме, которая все чаще и чаще отвечала агрессией на агрессию. Она была увлечена черной музыкой, слушая Джеймса Брауна и Motown. Еще она была увлечена лучшим спортсменом их школы, который учился с ней в одном классе и тоже оказался черным — эдакий запретный плод для среднего запада 1958 года.
А вот и Джек Кидис, только что вернувшийся в Гранд Рапидс, отмотав срок в тюрьме штата Огайо за ограбление. Закадычный друг Скотт арестован за грабеж в Кент Каунти, так что мой отец остался в одиночестве. В мае 1960 года на одной из вечеринок в Гранд Рапидс он мельком увидел маленького темноволосого ангелочка в мокасинах с белой бахромой. Пораженный, он проталкивался через толпу к тому месту, где увидел это чудное создание, но девушки и след простыл. Остаток вечера он провел в ее поисках, но узнал лишь имя. Через несколько дней Джек появился на пороге ее дома, в спортивной куртке, отглаженных джинсах и с букетом цветов. Она согласилась сходить с ним в кино.
Два месяца спустя, получив разрешение родителей, семнадцатилетняя Пегги вышла замуж за Джека, которому было тогда двадцать, за день до тридцать пятой годовщины свадьбы своих родителей. Скотт Сен-Джон был шафером. Через шесть недель умер от осложнений диабета отец Пегги. А еще через несколько недель мой отец начал изменять моей матери.