А почему не хватило – тоже дело ясное. Соскучились дружиннички на казенных харчах, наперебой принялись за Детинцем сколачивать для себя курятники-свинарники, огороды разбили. На все лес нужен? Нужен…
Да жили и с тремя стенами – не тужили. Четвертую-то стену с моря не видать, ивнячок чахлый закрывает. Был бы хоть лес настоящий, свели бы его да стену поставили, а ива разве что на плетень годится.
Ну и ладно. Какие супостаты на Буян полезут? Ах, дуб здесь заветный? Да у Кощея-батюшки по разным землям таких дубов с сундуками столько посажено – хватило бы на чащу дремучую! Умен повелитель, ловко ворогов запутал – пускай бегают, ищут, где его смерть схоронена…
Все бы хорошо, да не чаяли богатыри, что Кощей сам на остров пожалует.
– Стена – это не тебе, а воеводе головная боль в заднице, – веско сказал Черномор, отгоняя горькие думы. – А тебе, Тридцать Третий, даю приказ в обе руки: отловить трепливого кота Баюна да запереть покрепче, чтоб Кощею срамную былину про наш град Детинец не спел.
– Да что былины? – вновь подал голос наглый королевич. – Былины ветром уносит, а вот как глянет Кощей на Детинец – тут ему все факты перед глазами.
Дружина онемела от такого нахальства. Факты? Где паршивец слов таких нахватался незнаемых, неслыханных?
Но воевода не дал себя посрамить.
– Факты? – переспросил он. – Ты, Тридцать Третий, не делай мне тут умное лицо, не забывай, что ты Кощеев дружинник. А я, между прочим, тоже высшую арифметику изучал. И словесами заморскими, латинскими, меня не запугаешь. Я кое-что краем уха читал…
(Если говорить честно, странное словцо растолковал воеводе мудрый Ворон Воронович. Но в этом Черномор признаваться не собирался.)
– Факты, – небрежно продолжил старый богатырь, – это ругательство чужеземное. Фак ты сам себя!
Богатыри довольно переглянулись: дядька их морской опять оказался на высоте.
– Поговорю с Морским Царем, чтоб по дружбе помог Кощея достойно принять, – закрепил успех воевода. – С лешим потолкую, чтоб в ивняке прекратил безобразия нарушать. Кстати, у лешего с лешачатами балалайки есть, можно гостя музыкой встретить. Особливо хорошо будет это дело с русалочьим хором. А стена…
И тут в мужской разговор вновь вступила Яга:
– А со стеной я, старая, могу помочь, ежели меня хорошенько попросят. Хоть я посторонняя и не военная…
Василиса показала язык вскинувшемуся Черномору.
Остаток дня прошел бурно и суматошно.
Командовать всем этим балаганом пришлось Первому богатырю. У воеводы дело было важное, в коем его никто заменить не мог (да и не рвался никто) – он уламывал Ягу. Завел ее в отдельный терем, специально для высоких гостей поставленный, велел принести выпивки-закуски, чтоб на пятерых хватило, приказал их с Ягой без спросу не тревожить, и заперся изнутри. А Яга в оконце крикнула Васенке, чтоб та в терем не совалась, бабке личную жизнь не портила.
А Василисе зачем в терем-то соваться? Куда интереснее было бегать по Детинцу и любоваться безумием, что творилось вокруг.
Два богатыря, добыв ведерко краски и кисти, красили стены жилой избы, а еще один, забравшись на стремянку, над их головами по свежей покраске выводил витиеватую надпись: «Кощей – ум, бесчестность и подлость нашей эпохи!» (Василиса тут малость задержалась: доказала богатырю, что в слове «эпоха» нет буквы «ять».)
Еще двое бедолаг безуспешно пытались посадить у входа в гостевой терем цветущий куст змееголовки – по слухам, любимых кощеевых цветов. Куст упорно падал.
«Где они об эту пору цветущую змееголовку нашли?» – удивилась Василиса, которая стараниями Яги стала уже опытной травницей. Подошла поближе – и обнаружила, что черные цветы, и впрямь похожие на змеиные головы, были сляпаны из глины, наспех покрашены и прицеплены на колючие ветки.
Седой дедок – должно быть, самый старый в дружине – из ведерка разбрасывал песок вокруг могучего кряжистого дуба. Это девочка и без объяснений поняла: пусть увидит Кощей-батюшка, что ничья нога к дубу не подступала, ничей след у корней не отметился. В надежности сохраняется могучий сундук на цепи железной!
Богатырь номер Тридцать Три, запомнившийся Василисе дерзким языком и огненно-рыжими кудрями, на вытянутых руках волок куда-то огромного черного кота. Кот извивался, стараясь дотянуться когтями до богатырской физиономии (судя по царапинам, старался успешно) и орал на весь Детинец, что изверги и сатрапы не заткнут поэту рот ничем, кроме разве что колбасы! Или окорока!
Вопли кота перекрывались красивым, слаженным пеньем, летевшим из окон жилой избы. Любопытная Васенка заглянула в окно. Две крепкие бабенки в длинных сарафанах, стоя на коленях, с песней мыли полы. Из-под длинных подолов торчали рыбьи хвосты.
«Дунька и Манька, – вспомнила девочка. – Как они на хвостах-то ходят, взглянуть бы!»
– Медузы спря-атались, поникли ка-амбалы, – выводили русалки, – когда застыла я-а от горьких сло-ов. Ох! Зачем вы, ба-абоньки, военных любите? Непостоя-анная у них любовь! Ох!
Васена пошла дальше – и залюбовалась поединком Восьмого с Жар-Птицей. Богатырь, надев толстые рукавицы, пытался ухватить большую огненную птицу, а та, мерзко гогоча, сверкала дикими глазищами, отбивалась длинным клювом.
Пожалев Восьмого (да и птицу тоже), девочка подсказала:
– Дядечка, так ты ее не возьмешь, не дастся. А пойди ты на кухню, возьми блюдо – только не деревянное, а глиняное. Нагреби из печки на блюдо угольков горячих да смани ее те угольки поклевать. А пока она есть будет, ты камни из ковша выбрось…
– Камни? Какие камни?
– Ну, не из прутиков же она гнездо вьет? Галька там и другие камешки, не то быть бы тут пожару. А снова их в ковш укладывать птица не станет, глупая она. Покричит да улетит…
Совет понравился Восьмому. Он быстро сбегал за полной миской сизо-багровых углей.
Пока птица, соблазнившись на «цып-цып-цып», уплетала угли с поставленного в стороне блюда, богатырь опустошил ковш – и замер в горестном изумлении:
– Эх… стерва жареная, все-таки прожгла изнутри ковш-то! Не починим мы катапульту до приезда Кощея, не успеем! Снимет он нам с плеч буйны головушки!
Василисе понравилось давать взрослому человеку советы, да к тому же захотелось внести свою долю в кружащийся вокруг кавардак. Она предложила:
– А давай, дядечка, я в леске цветов нарву, побольше венков совью. Мы венки тут развесим, вроде как для красоты, вот порча и не видна будет.
– Ай да Василиса! – просиял богатырь. – Малая, а уже премудрая! Делай, девонька!
Набрав полный передник цветов, Василиса уселась у ворот, неподалеку от берега. Руки ловко сплетали стебли, а глаза глядели в распахнутые ворота на то, как Первый отлавливает богатырей, которые не приводят в порядок Детинец:
– Что делаете, парни? Ах, ничего? Так делайте быстрее – и живо сюда, к воде. Буду прививать вам любовь к строю и бою. До самой темноты буду прививать, пока не полюбите! Не хотите жить как уважаемые люди – будете жить по уставу!
Василиса не могла наглядеться на Первого. Был он сейчас очень похож на Черномора, хоть и моложе: та же поза (ладони заложены за пояс), тот же разворот могучих плеч, тот же орлиный взор, та же манера разговаривать:
– А ну, в воду зашли – из воды вышли! Да не как попало, а чредой! И бегом! Пятнадцатый, чего плетешься? Я ему сказал «бегом», а он как шел, так и шлет! Эх, Пятнадцатый! Ты мне это кончай, не начиная! Был бы я Черномором – шарахнул бы тебя об дуб так, чтоб кирпичи полетели!.. Так, всем стоять! Задаю вопрос: что делать, если у тебя в бою кончились стрелы?
– Отберу колчан у противника!
– Шестой, неверно! А ежели у него тоже стрелы кончились? Нет, надо продолжать стрелять, чтобы ввести супостата в заблуждение!.. Ладно, отрабатываем наступление. Ворог – во-он в том деревянном ивняке! А ну, бегом шагом марш!..
Поужинала Василиса в трапезной вместе с богатырями. Наелась каши и похлебки с курятиной. А когда почти стемнело, растворились двери терема, вышел Черномор, осунувшийся, усталый, но очень довольный. Гаркнул на весь Детинец:
– Эй, дружина моя верная! Посулила Яга Велесовна на то место, где стена должна быть, навести морок. Вид будет такой, словно стена стоит, как ей уставом велено. Но чтоб получилось то колдовство, никто из вас на него глазеть не должен. Кто лишнее увидит, тот ослепнет. А потому всем отбой! И чтоб из избы никому до рассвета не высовываться!
Вслед за Черномором на крыльцо вышла Яга – тоже усталая, но веселая и словно помолодевшая.
Василиса к ней подошла, спросила тихонько:
– Бабушка, и впрямь никому видеть нельзя, как ты чары творишь? Ослепнуть можно?
Яга Велесовна ответила так же тихо:
– Я нарочно зевак разогнала. Ежели у меня ничего не получится, то сможем потихоньку удрать, не пришибут нас богатыри…
А потом сидела Василиса в ночи у костерка, глядела, как зеленым звериным огнем горят из мрака глаза Яги, и запоминала несущиеся из тьмы слова:
– Две сестры – заря вечерняя да заря утренняя, да братец их – мрак полночный! Вы сходитесь ко мне, Яге, Велесовой дочери, верой служить да работу исполнять! Ты, заря вечерняя, луну тучей занавесь! Ты, заря утренняя, буйный ветер уйми! А ты, мрак ночной, брат старшой, морок завей-сплети, людям очи отведи. Чтоб не видел правды ни стар, ни млад, ни сам Кощей!..
А наутро вся дружина с восхищением глядела на стену из потемневших от времени дубовых бревен, что замыкала ограду вкруг Детинца. Только Тридцать Третий сердито бубнил, что за подобный обман Кощей всех покрошит в капусту. Но его никто не слушал.
– Долго морок продержится? – спросил Ягу довольный Черномор.
– Доколе человек или зверь сквозь эту стену не пройдет.
Черный с серебряными кистями ковер-самолет мягко приземлился у распахнутых ворот. Тут же грянули на балалайках леший с лешачатами. Музыке ответил с моря хор русалок – они пели величальную дорогому гостю.