Перпендикулярный мир
Основание
Отчего-то сборники фантастики принято начинать с предисловий. Должно быть, редакторы опасаются, что читатель чего-то не поймет или поймет не так, как надо, если ему заранее все не объяснить, не разложить по полочкам. Такой уж это сомнительный род литературы — фантастика, даже если она украшена строгим и многообещающим определением «научная». Пусть и научная, но все в ней от начала до конца придумано, так что никто ни за что не отвечает. Недаром фантастику любят дети.
Если принято предисловие, пусть будет. Но — короткое.
В этой книге есть все, что такой книге положено. Четвертое измерение, машины времени, иные цивилизации, свидания в космосе, пришельцы на Земле и еще многое в том же роде. И представители далеких цивилизаций, само собой, в смысле науки и техники развиты настолько, что шастают по Галактике, как по собственной квартире. А иногда и наши братья-земляне вытворяют такое, что не приснится никакому пришельцу.
К чему же, скажите, все эти небылицы? И дозволительно ли с чистым сердцем присоединять подкупающее строгостью определение «научная» к легкомысленному понятию «фантастика»?
Сборник, за чтение которого вы сейчас приметесь, вряд ли может претендовать на высокую роль — служить ориентиром научной мысли и предсказывать развитие нашей технической цивилизации. На это он, честно признаться, не потянет.
Тут попутно надо бы заметить вот что. Есть любители фантастики, которые ищут в ней научные и технические прогнозы, черновые наброски машин и прочих полезных устройств ближайшего и даже отдаленного будущего. На наш взгляд, напрасно ищут. Авторы, которые охочи до таких прогнозов и набросков, обычно попадают пальцем в небо, а если и предскажут что-то путное, то поди воспользуйся предсказанием — ни тебе чертежей, ни точных технических описании, ни технологических карт. Вот, скажем, бластеры, которые кочуют из одной фантастической книги в другую, или там фотонные движители… Ведь и в производство их не запустишь, сколько ни листай научно-фантастический опус. Писали бы лучше патентные заявки — ясные и логичные тексты, не замутненные образами и прочим литературным вздором. Кстати, о литературе, о том, что зовется художественной. Не ее все-таки это дело — технические прогнозы и описания. А фантастика, как мы уже говорили, — род литературы — не технической, но художественной.
Однако вернемся к нашему сборнику. По части науки-техники на многое он, право же, не претендует. Возьмем хотя бы обе машины времени, которые в нем появляются. Одна из них, сделанная из некондиционных радиодеталей, не может быть воспроизведена, ибо описание ее утеряно в дальних странствиях, другая же натворила такое, что ее и воспроизводить не хочется.
Для чего же тогда эта книга?
Есть в ней нечто такое, что в суровой научной фантастике встретишь нечасто. Своего рода недостающее звено. А именно — ирония и даже больше того — самоирония. Они, как критика и самокритика, вполне функциональны, во всяком случае не менее полезны, нежели чертежи завтрашних машин и описания инопланетных аппаратов. Ибо они позволяют подремонтировать и привести в порядок некоторые важнейшие механизмы — вполне земные и принадлежащие сегодняшнему дню.
Пример? Пожалуйста — повесть Кира Булычева, которая дала название всей книге.
Обитателей города Великий Гусляр мы знаем теперь не только по именам и характерам, но и в лицо: Корнелия Удалова и жену его Ксению, корреспондента Мишу Стендаля, старика Ложкина и прочих замечательных горожан запечатлел кинематограф. И вдруг мы с тревогой узнаем, что эти симпатичные герои из уютного, такого своего и родного Гусляра попадают в его кривозеркальную копию, в мир не параллельным, сто крат в фантастике пройденный и проезженный, а в перпендикулярный. Страшный. Какой-то скособоченный. Нелепый. Но, как ни странно, немного знакомый.
Небылица? Очередная выдумка фантаста, не способного или не желающего предложить читателю ни одного сколько-нибудь полезного для будущего научно-технического прогноза? Но ведь еще совсем недавно и мы жили в некоем подобии этого перпендикулярного мира и только сейчас возвращаемся, преодолевая вязкую среду привычек и боязни, в реальный мир — мир человечности, доброты, чести, уважения и самоуважения.
Сделаны только первые шаги, и путь предстоит непростой и нелегкий — это только в ироничной сказке первобытный бульон за неделю-другую может пройти все этапы эволюции…
Чтобы спрямить дорогу, чтобы не петлять заячьим следом по давно уже пройденному, чтобы не останавливаться в благодушном созерцании немногого содеянного, чтобы никогда не возвращаться к зловещим нелепостям прошлого, надо помнить, твердо помнить о перпендикулярном мире.
Прямую, на которую опускают перпендикуляр, в геометрии называют основанием. Если нелепый, лицемерный, античеловечный мир пупыкиных — перпендикуляр, то наш и есть основание. Хорошее слово, хорошее понятие… Вековой опыт учит: ирония губительна для всего ненастоящего, противного человеческому естеству. Но ироническая встряска никогда не повредит основанию, не разрушит устоев основного мира, в котором мы так хотим жить, а, напротив, укрепит его, подобно тому как вибрация упрочняет бетон.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯМеста, которых нет
Кир БулычевЛюбимый ученик факира
События, впоследствии смутившие мирную жизнь города Великий Гусляр, начались, как и положено, буднично.
Автобус, шедший в Великий Гусляр от станции Лысый Бор, находился в пути уже полтора часа. Он миновал богатое рыбой озеро Копенгаген, проехал дом отдыха лесных работников, пронесся мимо небольшого потухшего вулкана. Вот-вот должен был открыться за поворотом характерный силуэт старинного города, как автобус затормозил, съехал к обочине и замер, чуть накренившись, под сенью могучих сосен и елей.
В автобусе люди просыпались, тревожились, будили утреннюю прохладу удивленными голосами:
— Что случилось? — спрашивали они друг у друга и у шофера. — Почему встали? Может, поломка? Неужели авария?
Дремавший у окна молодой человек приятной наружности с небольшими черными усиками над полной верхней губой также раскрыл глаза и несколько удивился, увидев, что еловая лапа залезла в открытое окно автобуса и практически уперлась ему в лицо.
— Вылезай! — донесся до молодого человека скучный голос водителя. — Загорать будем. Говорил же я им, куда мне на линию без домкрата? Обязательно прокол будет. А мне механик свое: не будет сегодня прокола, а у домкрата все равно резьба сошла!..
Молодой человек представил себе домкрат с намертво стертой резьбой и поморщился: у него было сильно развито воображение. Он поднялся и вышел из автобуса.
Шофер, окруженный пассажирами, стоял на земле и рассматривал заднее колесо, словно картину Рембрандта. Мирно шумел лес. Покачивали гордыми вершинами деревья. Дорога была пустынна. Лето уже вступило в свои права. В кювете цвели одуванчики, и кареглазая девушка в костюме джерси и голубом платочке, присев на пенечке, уже плела венок из желтых цветов.
— Или ждать, или в город идти, — сказал шофер.
— Может мимо кто проедет? — выразил надежду невысокий плотный белобрысый мужчина с редкими блестящими волосами, еле закрывающими лысину. — Если проедет, мы из города помощь пришлем.
Говорил он авторитетно, но с некоторой поспешностью в голосе, что свидетельствовало о мягкости и суетливости характера. Его лицо показалось молодому человеку знакомым, да и сам мужчина, закончив беседу с шофером, обернулся к нему и спросил прямо:
— Вот я к вам присматриваюсь с самой станции, а не могу определить. Вы в Гусляр едете?
— Разумеется, — ответил молодой человек. — А разве эта дорога еще куда-нибудь ведет?
— Нет, далее она не ведет, если не считать проселочных путей к соседним деревням, — ответил плотный блондин.
— Значит, я еду в Гусляр, — сказал молодой человек, большой сторонник формальной логики в речи и поступках.
— И надолго?
— В отпуск, — сказал молодой человек. — Мне ваше лицо также знакомо.
— А на какой улице в Великом Гусляре вы собираетесь остановиться?
— На своей, — сказал молодой человек, показав в улыбке ровные белые зубы, которые особенно ярко выделялись на смуглом, загорелом и несколько изможденном лице.
— А точнее?
— На Пушкинской.
— Вот видите, — обрадовался плотный мужчина и наклонил голову так, что луч солнца отразился от его лысинки, попал зайчиком в глаз девушки, создававшей венок из одуванчиков, и девушка зажмурилась. — А я что говорил?
И в нем была радость, как у следователя, получившего при допросе упрямого свидетеля очень важные показания.
— А в каком доме вы остановитесь?
— В нашем, — сказал молодой человек, отходя к группе людей, изучавших сплюснутую шину.
— В шестнадцатом? — спросил плотный блондин.
— В шестнадцатом.
— Я так и думал. Вы будете Георгий Боровков, Ложкин по матери.
— Он самый, — ответил молодой человек.
— А я — Корнелий Удалов, — сказал плотный блондин. Помните ли вы меня — я вас в детстве качал на колене?
— Помню, — сказал молодой человек. — Ясно помню. И я у вас с колена упал. Вот шрам на переносице.
— Ох! — безмерно обрадовался Корнелий Удалов. — Какая встреча. И неужели ты, сорванец, все эти годы о том падении помнил?
— Еще бы, — сказал Георгий Боровков. — Меня из-за этого почти незаметного шрама не хотели брать в лесную академию раджа-йога гуру Кумарасвами, ибо это есть физический недостаток, свидетельствующий о некотором неблагожелательстве богов по отношению к моему сосуду скорби.
— К кому? — спросил Удалов в смятении.
— К моему смертному телу, к оболочке, в которой якобы спрятана нетленная идеалистическая сущность.
— Ага, — сказал Удалов и решил больше в этот вопрос не углубляться. — И надолго к нам?