Однако траурный марш сохранился. Его до сих пор выдувают оркестры на похоронах тех или иных государственных и административных работников, ветеранов, военнослужащих. Уже без «барабана перед смутным полком», без «жертв борьбы роковой», вообще без слов, только музыку. Тяжелую и мерную, в такт медленных шагов.
Джон Мур (1761–1809) – командующий британскими войсками во время Пиренейских войн. Более всего известен проведёнными по его инициативе военными реформами.
Смерть сэра Джона Мура. Гравюра Томаса Сазерленда (Thomas Sutherland) раскрашенная Уильямом Хитеч (William Heath).
Могила Джона Мура
Эжен Потье (1816–1887) – французский революционер, анархист, автор слов гимна «Интернационал»; член Первого интернационала и участник Парижской коммуны 1871 года.
Почтовая марка СССР, 1971 год: 100-летие Парижской коммуны
Граф Михаил Николаевич Муравьёв (c 1865 года – Муравьёв-Виленский, 1796–1866) – видный государственный, общественный и военный деятель Российской империи эпох Николая I и Александра II. Прославился решительным подавлением восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего, польского восстания 1863 года.
Польские повстанцы грабят усадьбу землевладельца
Польские «косиньеры» – партизаны, вооружённые косами
Глава 3. Мобилизованные марши
Первую мировую войну русский народ встретил с единодушным подъемом. По всем городам проходили патриотические манифестации. Санкт-Петербург был переименован в Петроград – государство символически открещивалось от всего «немецкого», даже в названиях. В России на время войны объявлялся сухой закон, и люди восприняли его с полным пониманием. А сама война называлась тогда не Мировой (и уж конечно – не Первой мировой). Этот термин утвердился значительно позже. В народе ее называли германской, а официально – Великой войной. А поскольку опасность нависла над самим Отечеством, и война началась при общей народной поддержке, то привилось другое наименование – Вторая Отечественная. Или Великая Отечественная [116, 157].
Современники отмечали – эту войну русские люди сразу же восприняли как справедливую. Скрупулезно рассчитанные Генштабом сроки мобилизации повсеместно опережались! Крестьяне осеняли себя крестным знамением и шагали на призывные пункты, не дожидаясь, когда им принесут повестки. Было много добровольцев. Записывались в армию рабочие, даже те, кто имел бронь. Вставали в строй студенты, интеллигенция. Убегали из дома мальчишки, стараясь хитростью подсесть в воинские эшелоны и попасть на фронт. Повсюду гремели марши. Многочисленные, разнообразные марши.
В русской императорской армии были чрезвычайно развиты боевые традиции. Каждый офицер и солдат знал историю своего полка настолько же досконально, будто речь шла о его собственных предках. Знали обо всех кампаниях и сражениях, через которые прошла их часть, все подвиги былых героев. Гордились своими песнями. Среди них были такие, которые знала вся армия – например, «Солдатушки, бравы ребятушки». В ней даже слова подсказывают, что родилась она в незапамятные времена, когда пушки еще заряжали ядрами, и солдаты носили ранцы. Может, при Петре Великом? А может, в грозовом и славном 1812 году? Но она жила, звучала, подхватывалась солдатами из поколения в поколение.
У каждого полка были и персональные песни, особенные, неповторимые. Полковой марш был такой же неотъемлемой частью символики, как знамя, как коллективные знаки отличия за славные дела прошлого – это могли быть наградные знамена, серебряные трубы, особые значки на шапки, особые изменения формы одежды (скажем, Апшеронскому полку полагались красные отвороты на сапогах в память о том, что в битве при Кунерсдорфе полк выстоял «по колено в крови») [70, 160].
Но Сибирские стрелковые бригады были относительно «молодыми» соединениями, «собственных» строевых песен у них пока не имелось. На фронте они проявляли себя одними из лучших, воевали упорно, самоотверженно. В 1915 году по просьбе отважных воинов очень известный в ту пору поэт Владимир Алексеевич Гиляровский написал «Марш Сибирских стрелков».
Из тайги, тайги дремучей,
От Амура, от реки,
Молчаливо, грозной тучей
Шли на бой сибиряки.
Их сурово воспитала
Молчаливая тайга,
Бури грозные Байкала
И сибирские снега.
Ни усталости, ни страха;
Бьются ночь и бьются день,
Только серая папаха
Лихо сбита набекрень.
Эх, Сибирь, страна родная,
За тебя мы постоим,
Водам Рейна и Дуная
Твой привет передадим!
Песня понравилась. Шагалось под нее бодро, слова были простыми, но емкими и одновременно душевными. А Сибирь выставила на войну не только стрелков, но и пехотные, кавалерийские части, на фронтах сражались три Сибирских корпуса. 21 полк мобилизовали казачьи войска – Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Песня стрелков оказывалась близкой и для них тоже. Ее переписывали друг у друга, заучивали. Подпевали солдаты и казаки из других районов России. Почему же не подпеть, если песня хорошая? Они тоже сбивали набекрень свои серые папахи, а дойти до Рейна и Дуная им хотелось ничуть не меньше, чем сибирякам.
Впрочем, к профессиональным авторам обращались далеко не всегда. Талантов и в народе хватало. Донские и кубанские казаки принесли на фронт свои песни. И некоторые из них тоже подхватывались, разносились и по пехотным, и по кавалерийским, и по артиллерийским частям. Особенно полюбилась воинам одна из них:
Слыхали, деды, —
Война началася!
Бросай свое дело,
В поход снаряжайся.
Припев:
Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую!
И за нее прольем
Кровь молодую.
Песня была в общем-то бесхитростной, без пафоса, она просто описывала, что пережили и видели казаки – обычные станичные сборы, прибытие на фронт, начавшиеся сражения:
Деды вздохнули,
Руками всплеснули —
Божья, знать, воля,
Отчизну спасай!
С тихого Дона,
С далекой Кубани —
Все собирались
Россию спасать.
Вдали показались
Германские цепи…
С ними мы будем
Биться до смерти!
Вот и окопы
Трещат пулеметы,
Но их не боятся
Русские роты.
Кровь молодая
Льется рекою,
Льется рекою
За русскую честь!
Вечная память
Павшим героям,
Вечная слава
Героям живым!
Откуда взялась песня? Никто этим вопросом не задавался. Услышали от кого-то и сами запели. У всех было в памяти примерно одно и то же, и у казаков, и не у казаков. Ошеломляющее известие о войне, прощание, общее настроение спасать Россию, первые впечатления от увиденных цепей, окопов, пулемётов, потерь… Песня была слишком длинной. Но в те времена и это ценилось! Может, даже специально дописывали, досочиняли, чтобы стала еще длиннее. Ведь фронтовые пути-дороги преодолевались не на машинах, а на своих двоих. Или на четырех – лошадиных. А дороги были долгими. Пока от железнодорожной станции до передовой доберешься! Потом прикажет начальство менять место дислокации – и снова пешим маршем или верхом.
Вот и движется колонна: пылища или грязища, жара или дождь. Кухни где-то отстали, в животах бурчит, одолевает усталость. Командир решает подтянуть личный состав, вызывает запевалу. Тот начинает звонким голосом, а припев грянут все вместе:
Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую…
Пока до конца допели, глядишь, версту отшагали. И бойцы приободрились, смотрят веселее, идут ровнее… Словом, прижилась казачья песня в качестве походного марша.
Но наступили другие времена. События закрутились, как в калейдоскопе. Все, что представлялось простым и понятным, вдруг перестало быть таковым. А на место старого, простого и понятного, неведомо откуда полезло новое. Могло показаться, тоже слишком простое и слишком понятное, но совсем другое. Засмердела гниль, заплескались со всех сторон сомнения. Действительно ли Русь Святая? А если нет, имеет ли смысл проливать за нее кровь молодую? Не лучше ли переделать ее, эту Русь?
Внушали эти сомнения личности, которые никогда своей крови не проливали, разве что чужую. Но об этом никто не задумывался. Тем более, что внушать они умели доходчиво и логично. Загремели иные песни. В казармах и солдатских лагерях марши сменились похабными частушками. Военные оркестры восторженно задудели «Марсельезу», и радостные студенты, гимназисты, чиновники, учителя, журналисты, поздравляли друг друга с революцией. Им вторили воодушевленные молодые офицеры, цепляли на фуражки и шинели красные банты – большинство офицеров военного времени призывались из запаса, были теми же студентами, учителями, служащими. Да и кадровые офицеры не меньше их поднабрались вольнодумства, гордились, что они «прогрессивные».
Но «прогресс» на скользком склоне не остановился, катился дальше. Из окраинных трущоб, из рабочих кварталов, из распропагандированных казарм выплескивались вооруженные толпы с «Варшавянкой», и люди с удивлением узнавали, что «темные силы» – это они сами: офицеры, интеллигенты, чиновники. Отряды красногвардейцев маршировали под «Смело, товарищи, в ногу», причем первыми в «царство свободы дорогу» прокладывали уголовники и погромщики. А потом над сборищами большевиков и их пособников по захвату власти торжествующе загремел «Интернационал»…
Не все сломались, не все подчинились узурпаторам. Самые боевые, самые энергичные пробирались на Дон, к Корнилову, на Урал, к Дутову, в Забайкалье, к Семенову. Верили – еще можно все переменить! Большевиков-то немного, они дерзнули и взяли верх. Надо самим дерзнуть! Загромыхали первые выстрелы Гражданской…
Но бойцам требовались не только винтовки и патроны. Им нужны были песни. Дороги в Гражданскую войну были не менее длинными, чем в Мировую. А под марш и шагается бодрее, и душа песней подкрепляется. Хотя вставал вопрос: какие петь песни? Старые вроде бы уже не годились. В них упоминался государь, они были пронизаны духом славы и величия империи. Однако у большинства белогвардейцев головы тоже были изрядно взбаламучены революцией. Они все еще верили, будто свержение монархии – благо, и демократия принесет Отечеству огромную пользу. Считали, что в бедствиях виноваты лишь большевики, насильники и германские ставленники. Корниловцы, ничтоже сумняшеся, перехватили революционную песню, перелицевав ее на собственный манер: